Летний сад - Полина Саймонс

Они лежали. Он искал слова.

– Ты… переспала с тем мужчиной?

Татьяна свернулась плотнее, вжавшись лицом в подушку.

– Не хочу с тобой говорить, – произнесла она приглушенным голосом. – Я ужинала с ним в публичном месте. В отличие от тебя я никогда не забывалась. Поверить не могу, что тебе хватает бесстыдства спрашивать о нем.

Александр хотел спросить что-то еще, но остановился. Татьяна знала, есть некоторые вещи, на которые у ее мужа-воина нет сил, и это была одна из них. Были вещи, о которых Александр не мог бы спросить. Но будь она проклята, если позволит ему это сделать. Проклята. На этот раз она не собиралась помогать ему ни единым словом.

Ей и самой хотелось спросить его о Кармен, но она слишком боялась. Она понимала, что он может солгать, чтобы спасти их – в особенности теперь. Он мог посмотреть ей в глаза и бархатным голосом, с бархатным взглядом солгать, и она никогда не узнала бы правды, и никогда бы не поняла, и так и жила бы до конца жизни с этой ложью и предательством, и так бы и не узнала, чего стоит слово Александра.

Она не могла не спросить.

Но она не могла спросить.

Татьяна чувствовала, как он медленно придвигается к ней. Ощутила его теплое страдальческое дыхание, когда он прижался лицом к ее шее, к тому, что осталось от ее волос.

– Таня, я не спал с ней, – прошептал он. – Прошу, поверь мне.

Ложь? Правда?

– Повернись ко мне…

– Я твоя единственная жена, – сказала она, не поворачиваясь.

– Прошу, повернись ко мне, моя единственная жена.

– И, кроме этого… все, что ты делаешь, хорошо для меня, – сказала Татьяна и заплакала. – Наш сын – это хорошо. Все, что ты делаешь, хорошо для меня. Я люблю землю, по которой ты ходишь каждый день. Александр, – шептала она, – так было с самого начала. Так что если ты поднимаешь на меня голос или руку, я склоняю голову и принимаю это. И если я нужна тебе, в каком угодно смысле, в любое время – я отдаю тебе свое тело и принимаю тебя. Ты властвуешь надо мной со своим жезлом. И если ты замкнешься и закроешь свое сердце, я пойду рядом с тобой по холмам Стонингтона, пойду рядом через всю Америку, ожидая, когда ты снова полюбишь меня. А когда ты поднимешь свой пистолет, свою пушку сорок пятого калибра и выстрелишь мне в лицо, я и это приму без возражений, как закрываю глаза каждую ночь, – и это, и Ленинград, и Стокгольм, и Берлин… да, это рука, которая мной управляет. Я заявляю это, это мой крест. – Голос Татьяны то и дело срывался. – И для всего этого… у меня есть ты.

Александр резко придвинулся к ней, прижался всем телом. Его лицо все так же касалось ее волос. Его рука скользнула к ее бедру, к животу… Он дрожал.

– Пожалуйста… повернись ко мне.

– Нет. Разве ты не понимаешь, как я боюсь посмотреть тебе в лицо? Я поклялась тебе в лазаревской церкви. Я отдала тебе руку и обещала, что, как бы ты со мной ни обращался, что бы ни делал, я буду тебе верна, и я тверда в этом, я всегда с тобой.

Он сам развернул ее.

Татьяна закрыла плачущие глаза, она не могла видеть его лживый взгляд.

– Я прошла за тобой тысячу миль на фронт, – с трудом выговорила она. – И я бы пошла за тобой в ад. И пришла.

– Я знаю, – пробормотал Александр.

– Я могла прожить остаток своих дней с тобой в единственной комнате на Пятой Советской, варить тебе кашу и забывать о безумном Сталине, когда шла, чтобы купить дневную порцию хлеба. – Ее плечи приподнялись и упали. – Всю мою жизнь я делала только то, что старалась для тебя, так почему ты меня так ранишь?

Дрожащие руки Александра обняли ее.

– Пожалуйста… – прошептал он. – Мне этого не выдержать… Я становлюсь пустым, видя тебя такой… пожалуйста… – Он дышал коротко, поверхностно.

Они лежали молча, пока он не успокоился слегка и пока она не успокоилась немного, вдыхая его знакомый запах, ощущая его руки.

– Тсс… – мягко прошептал Александр. – Тсс… Хватит. Пожалуйста, не плачь. – Он лег головой на ее подушку, его губы коснулись того места, по которому он ударил, его руки гладили ее волосы. – Таня, жена моя… Я не спал с ней, – повторил он. – Открой глаза и увидь меня таким, каков я есть. Загляни внутрь меня. Я не спал с ней.

Она пристально взглянула на него в темноте, стараясь рассмотреть его лицо.

– Ты намеренно это делаешь, – сказала она через минуту. – Ты мне говоришь что угодно, все, что я хочу слышать, потому что знаешь, как отчаянно мне хочется тебе поверить. Ты заставляешь свои глаза выразить что угодно, потому что знаешь, как отчаянно мне хочется видеть в них искренность.

– Они искренни. – Ладонь Александра скользнула по ее телу, от макушки головы по спине, медленно и нежно, и дальше до лодыжек… а потом снова вверх. Ее глаза закрылись сами собой. Его бархатные руки тоже могли лгать, чтобы спасти их.

– Ты сказал – я работал допоздна, Таня. У меня была встреча. Я пролил пиво на джинсы. Ты подавал мне ложь за ложью, как закуски на Рождество. Что ты стал бы скрывать, если бы не… – Татьяна крепко сжала веки, чтобы из глаз не хлынули снова слезы. – Я не хочу знать.

– Я и не хочу тебе рассказывать.

– И что мне теперь делать? Я не желаю, чтобы ее имя упоминалось в нашей постели. Но я не знаю, что делать с той черной дырой, куда провалилась моя вера в тебя.

Руки Александра упорно обнимали ее.

– Верь, – сказал он. – Я все исправлю.

Она тихо вздохнула:

– Но ты… трогал ее?

Он перестал ее ласкать.

– Таня, пожалуйста, прости меня. – Александр подавленно вздохнул. – Да… – Он не позволил ее вздрогнувшему телу отвернуться от него. – Посмотри на меня, я здесь… – шептал он, слабея от стыда. – Не отворачивайся. Я твой. Я только твой. Я принадлежу тебе. Хотя я опростоволосился, детка…

Текли часы в темноте.

И в ней, сквозь нее, под ней лился поток тяжелых слов и бушевали признания. Все иссякло, все было в их постели, все было сказано и прочувствовано.

Татьяна наблюдала за лицом Александра, когда он говорил с ней, наблюдала, ища правду, ища смысл. Она слушала его, положив на него