Всего лишь один из парней - Лия Рупер

Когда я открываю глаза, мне становится хуже. Он одаривает меня той полуулыбкой. Та, которая заставляет меня думать, что у него рентгеновское зрение и он заглядывает мне в душу.

— Спасибо.

Я сглатываю, напоминаю себе, что нужно говорить тише, и пожимаю плечами.

— Нет проблем, чувак.

Мы покидаем лед, и я думаю, что, будучи чуваком, я неплохо справилась с задачей, пока не села в машину и не увидела свое отражение в зеркале приборной панели.

Гигантский румянец покрывает все мое лицо.

* * *

Весь следующий день в школе я думаю о Хейдене. Это так раздражает! Последнее, о чем мне следует беспокоиться, это Хейден Тремблей. По крайней мере, Мэдисон придет сегодня днем, так что я отвлекусь.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз у меня была подруга, но Мэдисон чертовски мила, она сделала невозможным не хотеть быть рядом с ней. На катке она успокаивающая фигура, так что я не одинока в этой лжи. И она всегда околачивается у нас дома, переговаривается с Ксандером или ухаживает за мамой, вспыхивая своими великолепными длинными волосами.

Пока мы идем домой, она все время треплет о том, какой замечательный Ксандер играет в театре, и сплетничает об игроках «Соколов». Я удивлена, что на Хейдене нет грязи.

— Он такой скучный, — говорит она.

— Он идет на каток, а потом идет домой! Не то что Сакачелли. Теперь у него есть захватывающий список внеклассных занятий…

Серебряный фургон мамы припаркован на подъездной дорожке. Я смотрю на часы: сразу после 16:00.

— Это странно, — говорю я Мэдисон, когда мы подходим к моей входной двери.

— Что такое? — Она взваливает на плечи тяжелый розовый рюкзак.

— Мама никогда не бывает дома так рано.

В тот момент, когда моя рука касается дверной ручки, меня словно наполняет темная энергия. Иногда я клянусь, что я экстрасенс и могу чувствовать гнев мамы, как колдун чувствует магию.

— Вообще-то, может быть, нам стоит поучиться у тебя дома…

— ЭЛИС БЕЛЛ! — Рев сотрясает дом еще до того, как я открываю дверь.

— Еще не поздно бежать? — Мэдисон пищит.

Дверь распахивается, и мы стоим перед моей матерью, красной и потной. Размазанная подводка течет по ее лицу: очень редкое явление.

— Добрый день, Дорогая Мать, — говорю я, избегая зрительного контакта. Я хватаю Мэдисон за руку и тащу ее мимо мамы в гостиную, направляясь к лестнице.

— У нас впереди большой экзамен, поэтому мы должны учиться. Всю ночь. Ты, наверное, не увидишь меня несколько дней…

— Элис Магнолия Белл, не смей делать больше ни шагу.

Злая улыбка проступает на напряженном лице мамы, когда она поворачивается к Мэдисон.

— Мэдисон, дорогая, как дела? Ты прекрасно выглядишь. Ты не оставишь нас на минутку?

— Рада тебя видеть, Розалина! Конечно, все, что тебе нужно, — говорит Мэдисон.

Она сжимает мое плечо и шепчет:

— Удачи! — Она оборачивается прежде чем бежать вверх по лестнице.

Я вздохнула бы с облегчением, что Мэдисон не станет свидетелем разворота века, если только я не знаю маму, она будет достаточно громкой, чтобы Мэдисон услышала даже наверху в моей комнате.

— Что это? — Мама щелкает и протягивает мне лист бумаги для изучения.

— Угу, — бормочу я, отводя взгляд.

Я уже знаю, что на нем.

— Заметка? Для тебя.

Низкое рычание вырывается из горла мамы, переходящее в фальцет, когда она вслух читает записку:

— Мама, я не могу поехать в Мексику на Рождество в этом году. У меня хоккей. От Элис.

Я коротко киваю и улыбаюсь.

Мама сжимает переносицу.

— Элис, что значит, ты не можешь приехать в Мексику? Мы ездим туда каждый год. Хозяин Д'Анджело ждет тебя!

— Вот именно, ма. Ездим каждый год. А в этом году у меня хоккей.

Это не ложь. Если я поеду на наши ежегодные рождественские каникулы в Мексику — что на самом деле вовсе не рождественские каникулы, а повод для мамы выпить и сгореть на пляже в течение недели, игнорируя Ксандера и меня, — тогда я пропущу несколько игр «Соколов». Я уверена, что смогу найти способ объяснить это тренеру Забински, но я не хочу прекращать тренировки. Я так много работала, чтобы быть здесь.

Кроме того, я не хочу ехать. Я ездила каждый год в течение одиннадцати лет, и всегда одно и то же. И особенно теперь, когда Ксандер решил игнорировать меня каждую минуту бодрствования, в этом нет смысла. Отдых в Мексике ему наверняка понравится и без меня: никто не заставит его полетать на парашюте или взобраться на скалистой горе на ослике.

— Хоккей? — Мама рычит.

— Это все, о чем ты когда-либо думала! Хоккей, хоккей, хоккей! Это просто какая-то глупая развлекательная лига! Что на счет твоей семьи?

— А как насчет твоей семьи, мама? — Я огрызаюсь.

— Все, о чем ты когда-либо думаешь, это о себе. Мы с Ксандером даже не любим Мексику! Слишком жарко, песок везде, и я не могу сидеть у бассейна семь дней, желая умереть со скуки. Я не поеду в этом году!

У мамы дрожат губы, и я жду, что она снова начнет кричать. Но это не так. Ее глаза ярко сияют.

— Отлично. Если ты так ненавидишь это, тебе не обязательно приходить.

— Мам, — говорю я, делая шаг вперед, но она хватает свое пальто.

— Мне нужно в офис, — говорит она.

— Я отменю твой билет на самолет.

— Мама, разве ты не понимаешь, как это важно для меня?

— Да, я понимаю. Как лучше для Элис, — сопит мама и хлопает дверью.

Я стою в тишине минуту, может, дольше. Странное чувство покалывает в задней части моих век, и мое горло сжимается. Может быть, было бы приятно рухнуть на пол, рыдая и крича о том, как несправедливо, что мама сделала меня плохой, когда она меня не понимает.

Я даже пытаюсь. Я захлопываю глаза, пытаясь выдавить несколько слезинок. Может быть, если бы они увидели, как я плачу, Ксандер и мама не казались бы такими далекими.

Но я не могу. Вот такая я: твердая и холодная, как лед, по которому я катаюсь каждый день. А теперь мне нужно подняться наверх и встретиться с Мэдисон, а это последнее, чего я хочу.

Не то чтобы она мне не нравилась — просто… у меня не получается заводить друзей. Я никогда не была хороша в этом. Мне просто проще справиться с этим делом в одиночку.

Я поднимаюсь по ступенькам в свою спальню. Мэдисон ждет на кровати, нахмурив брови.

— Ты все это слышала? — Спрашиваю я.

— Да, — говорит она и похлопывает