Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

Я курю редко. Только в моменты, когда внутри все сжимается в стальной комок, грозящий разорвать меня изнутри. Сейчас — как раз тот самый момент. Тонкая сигарета еле заметно дрожит в моих пальцах, тлеющий уголек освещает мое лицо холодным, почти призрачным отблеском.

За огромным, от пола до потолка, окном — тридцать второй этаж. Ночной город распластался внизу, будто подавленная масса огней и теней, запутавшихся друг в друге. Небоскребы выглядят спящими гигантами, приютившимися в сгущающемся предрассветном мраке. Задерживаю взгляд на дороге внизу: редкие машины ползут, словно неохотно просыпаясь. Уличные фонари мерцают, будто остатки звезд, упавших с неба и запутавшихся в мокром асфальте.

Я делаю осторожную затяжку и чувствую, как горьковатый дым обжигает легкие. И внутри раскручивается тугое жужжание, похожее на механическое сердцебиение. Не могу остановить его — только курю и смотрю сверху вниз на эти огни и тени. Чувствую себя одинокой фигурой в холодном стеклянном аквариуме, в котором не найти спасительной трещины, чтобы сбежать.

Сегодня я не смог остаться дома. Атмосфера там стала непомерно тяжелой для меня. Мне нужно было вырваться, хоть на несколько часов. Пусть Лера и выспится, и мы оба немного остынем. Хотя... от чего тут остывать, если внутри все время горит спокойным, ровным пламенем злости, страха, тоски?

Я настолько запутался, что иногда мне кажется: я потерял самого себя. А ведь мой кабинет — единственное место, где я привычно ощущаю себя хозяином. Здесь все так, как я делал много лет назад: строгий черный мрамор пола с глянцевым блеском, тяжелый стол из черного дерева, ровные линии шкафов, выстроенных в четком порядке, мягкая кожа кресел, приглушенный свет настольной лампы. Нет ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о хаосе моей личной жизни.

Только вот внутри все совсем по-другому. Внутри — расколотая до основания крепость. И Лера… она ненавидит меня. Ненавидит достаточно, чтобы каждый ее жест, каждый взгляд, каждое сухое слово отдавало яд в мою кровь. Это чувствуется, когда она пытается оставаться ровной и холодной, но так громко говорит ее молчание. Ее страх, вырастающий в тень за каждым моим шагом.

Она когда-то была другой. Я не раз пытался понять, куда делась та дерзкая, смеющаяся Лера, которая кричала мне в лицо, что не боится моей репутации, не страшится моей власти. Она улыбалась, поддразнивала, лихо брала над мной верх, заставляя меня чувствовать себя одновременно сильным и совершенно безоружным. Было время, когда я смотрел на нее и четко знал: она — моя. И жаждал ее до потери сознания, брал и не отпускал, напитываясь ею, как безумец. Хотел сделать своей так, чтобы она не могла вырваться.

А потом все изменилось.

Нужно было защитить ее, уберечь, но я поступил, как последний идиот, и сделал ей только хуже. Теперь в ее взгляде сквозит глубочайшая обида и такая же глубина страха. Она дергается при моем появлении, и это ощущение бьет меня, словно хлыст по сердцу. Никогда не думал, что стану самым страшным человеком в ее жизни.

Я опускаю взгляд на сигарету и понимаю, что она почти догорела. Уже не чувствую вкуса табака — только внутри вибрирует холодная решимость не потерять ее снова. И не потерять сына. И именно в этот момент без стука — единственный, кто так может — входит Алексей. Его присутствие кажется порывом ледяного воздуха, вторгшимся в мое личное пространство. Я знаю: если он здесь нашел меня ночью, значит, случилось что-то, что не может ждать утра.

— Новости плохие, — ровно произносит Алексей, и в его голосе, несмотря на внешнюю спокойность, читается напряженная осторожность.

Бросаю окурок в керамическую пепельницу, заставляя себя говорить ровно:

— Какого рода?

— Слив. — Он кивает на тонкую папку, которую бросает на стол. Документ почти бесшумно скользит по гладкому дереву, но мне слышится треск пистолетного затвора. Раскрыв ее, я застываю: черно-белые фотографии Леры. Она идет по двору, на руках у нее Дима — прижат к груди. Она печальна, напряженно оглядывается, словно точно знает, что за ней наблюдают.

В груди будто кто-то рвет живую ткань. Холод, поднимающийся из самых глубин: это не гнев. Это тот страх, с которым я готов разорвать весь мир, но пока могу лишь неметь. Снова кто-то нацелился на них, на моих самых родных людей.

И подпись на обратной стороне:

«Палец на спусковом, Шахов»

— Кто это сделал? — голос почти не дрожит, но пальцы сминают край стола.

— Неизвестно. Слили в закрытый канал журналистов. Пока информации мало, но кто-то методично начинает ее раскручивать. Словно дает тебе понять: все знают, где Лера и ребенок, и следят за ними. За вами.

Я медленно закрываю папку, словно пытаясь удержаться от крика. Сжимаю губы, в гуле в ушах вспоминаю, как однажды уже потерял ее. И не позволю этому повториться.

— Нужно вывезти их, — я сам слышу, как в моем голосе грубо скребет страх.

Алексей устало хмыкает, опускаясь напротив на кресло:

— Куда?

Я делаю пару шагов вдоль кабинета, оглядывая панорамное стекло. Кажется, словно мир поплыл — любая опора предательски колеблется. Фух…

— Другая страна. Незаметно, без следов. — Я сжимаю руки в кулаки: на кону самое важное для меня, а от меня требует ситуация и тут действовать хладнокровно.

— Практически невозможно, — спокойно замечает Алексей, но в глубине взгляда понимаю: он сделает все, что сможет.

— Сделай возможным, — бросаю коротко.

Он смотрит на меня с легкой долей грубого сочувствия. И я с трудом сжимаю горло, чтобы не сорваться, не выдать, насколько мне больно и страшно.

Раньше я считал, что могу все держать под контролем. Теперь понимание того, насколько хрупко это ощущение, пробивает меня до самого сердца. Если я ошибусь еще раз — могу потерять ее навсегда. Ее и Диму. Не переживу этого. Не смогу.

Алексей поднимается, аккуратно захлопывает папку и уходит. А я остаюсь стоять, глядя в пустоту. Запах табачного дыма еще не успел выветриться, и он остро напоминает мне о горечи, которая пропитала всю мою жизнь.

Здесь, в своем кабинете, я могу легко отдать приказ, и у моих ног падет любой враг. Но как приказать ей снова полюбить меня и перестать трястись от страха? Никак. И как быть уверенным, что в следующий раз я не увижу в новостях очередные фото, которые станут началом нового кошмара?

Бессильно вдавливаю сигарету в пепельницу. Это чувство, будто стою на краю обрыва, а позади — лишь угли, сожженные остатки того счастья, которое так коротко мне принадлежало.

И единственное, что мне остается, —