Селеста, бедная Селеста... - Александра Матвеева

— Вот и нет! Мы знакомы не наполовину, а целиком. Вы Аленька. Верно?

Он огляделся, гордясь своей памятью, а я кивнула, догадавшись, что последует дальше. Окружающие снова притихли, заинтригованно ожидая объяснений и предвкушая новый повод для смеха.

— Моя ученица представила портрет этой красавицы в качестве дипломной работы. Картинка называется незатейливо — «Аленька».

Участники вечеринки, подтянувшиеся к нашей группе практически в полном составе, охотно поудивлялись избитой истине о тесноте мира.

Центр внимания переместился на Марию Алексеевну, она оживленно поворачивалась то к одному, то к другому и рассказывала, кто такая и откуда появилась приведенная ею девушка.

Избавившись от всеобщего докучливого интереса, я смогла расслабиться. Последним всплеском внимания оказался жест хозяйки — той самой сановитой дамы, вложившей мне в руку высокий бокал. Я опасливо отхлебнула, определила — холодное полусладкое шампанское, выпила залпом.

Обожаю полусладкое, а еще больше — сладкое шампанское. Пусть говорят «плебейский напиток». Пусть тонкий вкус требует отдавать предпочтение сухому (брют, что ли?). Я люблю послаще. И подозреваю, если бы ценители брюта не были такими снобами, а следовали своим желаниям, они пили бы только полусладкое (сладкое) шампанское.

Из темноты материализовался Лешка. Коротко взглянул на меня и, вместо того, чтобы подойти, направился к столу. Проглотив до времени приготовленные упреки, я пошла за ним и встала рядом. Лешка орлиным взором окинул стол.

— Что будешь есть?

— Не знаю.

— Ясно.

Лешка протянул длинную руку, взял из стопки тарелок верхнюю, быстро обошел стол по кругу, вернулся с наполненной тарелкой, сунул ее мне в руки, взял еще одну тарелку и предпринял следующий заход. Вторую тарелку тоже отдал мне, сдернул со стола бутылку шампанского, два бокала, скомандовал:

— Пошли. — И полностью игнорируя окружающую действительность, направился к дальним кустам.

Я тащилась следом, неся на каждой ладони по тарелке, осторожно переступая, чтобы ничего не выронить из затаренных под завязку емкостей.

Лешка, очевидно, ориентировался по звездам, уверенно шагая в темноту. Мы шли долго. Позади остались освещенная площадка, стол, гости. Музыка пока еще долетала, и голоса слабо доносились до нас, но разобрать слова я, как ни старалась, не могла.

У меня зачесался нос. Почесать я его не могла из-за проклятых тарелок. Естественно, возник вопрос: почему это Лешка несет в одной руке бутылку за горлышко, а в другой бокалы, зажав длинные ножки между пальцами, а я на весу по тарелке на каждой ладони? Нос чесался нестерпимо, согнутые в локтях и вытянутые перед грудью руки отваливались под тяжестью тарелок. Я возненавидела эксплуататора Лешку и завопила:

— Все. Сейчас брошу эти чертовы тарелки!

Лешка обернулся, сунул под мышку руки с бокалами, бутылку и полностью освободил одну руку. Так я и знала! Он-то может почесаться! А я? Не знаю, что меня удерживало от немедленного исполнения угрозы, но тарелки продолжали оттягивать мне руки. Лешка забрал у меня одну из тарелок, и нос тут же перестал чесаться.

— Тяжелая. Чего ж ты молчала-то? Я, дурак, не сообразил. Аль, прости. Возьми у меня бокалы, а мне отдай вторую тарелку.

Я произвела обмен. Лешка шел впереди с тарелками в руках, зажав под мышкой бутылку, и сокрушался:

— Черт! Какая была необходимость самой тащить? Делаешь из меня полного придурка. Плантатора-эксплуататора. А я знаю? Может, тебе нравится самой нести?

Я шла за ним следом, помахивая зажатыми в руках бокалами, слушала Лешкины извинения, больше похожие на упреки, и молчала. Я чувствовала себя счастливой рядом с моим Лешкой, и свалившееся на меня счастье оказалось настолько большим, что лишало дара речи.

Луна осветила впереди какую-то большую плотную массу. Черный Лешкин силуэт повернул к ней, я повторила его движение.

В деревянной беседке мы прежде всего сгрузили принесенное на идущую по периметру узкую полочку-скамейку.

Освободив руки, я протянула их в Лешкину сторону и сразу оказалась в его объятиях. Мы целовались, словно после долгой разлуки.

Еда в тарелках несколько перемешалась, но показалась мне вкусной, разнообразной и незнакомой. Ну не совсем незнакомой. Частично. Скажем так: какие-то куски я узнавала, какие-то нет. Может, правда, все дело в том, что мы сидели в темноте и я не видела, что ела.

Темноту нельзя было назвать кромешной. Светили звезды, и луна светила, но в беседку небесный свет проникал скудно, и Лешку я не видела, зато хорошо слышала. Он увлеченно жевал рядом, милостиво позволив мне опираться на свое плечо.

Бокалы оказались бесполезными из-за темноты. Как наливать, если не видишь, куда льешь? Шампанское пришлось пить из горлышка. Мы передавали бутылку из рук в руки, касаясь друг друга. Эти прикосновения волновали и вызывали томление. Но аппетит победил все другие чувства. Мы не остановились, пока не съели последний кусок.

— Будешь? — спросил Лешка, имея в виду остатки вина.

— Не-а, — сыто икнула я и извинилась: — Миль пардон.

— На здоровье, — отозвался Лешка и побулькал у моего уха: — Клево. Посуду назад не понесем. Здесь оставим.

— А можно?

— Не знаю. Спросить-то не у кого.

Я не ответила. После шампанского навалилась сладкая легкая дрема. Я села боком, вытянула ноги вдоль скамейки, прижалась спиной к Лешке и закрыла глаза.

— Аля! — негромко окликнул Лешка.

— Мгм… — отозвалась я.

— Ты меня любишь?

— Угу.

— Скажи как следует.

Его просьба развеселила меня и прогнала сон.

— А как следует? — дурашливо протянула я, не открывая глаз. Чего открывать, все равно ничего не видно.

— Не надо, Аленька.

Глуховатый голос прозвучал незнакомо и настолько не соответствовал обычной Лешкиной манере говорить, что мне захотелось увидеть его лицо. Для начала я открыла глаза, потом зашевелилась, села иначе, проползла под Лешкину руку, оперлась на его колени и подняла голову. Лица в темноте не разглядела, но близко почувствовала теплое дыхание.

— Лешенька, поцелуй меня.

Он поцеловал. Необыкновенный поцелуй в темноте. Невидимый Лешка, его невидимые нежные губы. Я стиснула ладони на колючем затылке, не давая ему разогнуться, прошептала в направлении дыхания:

— Я люблю тебя, Леша.

Я освободила его голову, но он не отстранился.

— Я люблю тебя, — прошептал он у самых моих губ.

Движение воздуха щекотало лицо, я улыбалась и была уверена, что Лешка тоже улыбается.

— Я так сильно люблю тебя.

— И я.