Королевская канарейка - Анна Кокарева

Лисефиэль. Вчерашний певец. Однако, дали же родители имечко.

Мне это всё было подозрительно, но сообразить, в чём подвох, я не могла. Надо было вести себя прилично. Вдохнула, чтобы сказать, что рада познакомиться — и тут он поднял на меня глаза. Я подавилась воздухом и смолчала. Я старалась не слишком смотреть на эльфов, особенно в глаза — больше искоса, тут же опуская ресницы, не давая встретиться взглядом, и очень привыкла к этому. Поединки в мою честь меня не прельщали. А сейчас ничего, совсем ничего не получилось — он посмотрел и взглядом протащил по Кавказскому хребту. Не знаю, как вышло, но это было, как удар. Пошатнувшись, взяла себя в руки и выправилась. Хорошо хоть с оленя не упала. Было бы смешно.

В ужасе, дыша через раз, скосилась на владыку — не вызовет ли прямо сейчас. И увидела только олений хвост — Трандуил удалялся от нас.

— Прекрасная, не надо так трястись, я нестрашный, — пока я оглядывалась на короля, новый учитель успел вскочить на лошадь и пригарцовывал рядом.

Само собой, не пользуясь руками — и золотистая, в белых чулочках лошадка выступала манерно и слушалась так, будто они были единым существом.

И ведь врёт: страшный. Потрясающе красивое лицо; опасные глаза, в которых за лаской прячется ядовитое жало. Не ясные, не чистые — солнечные блики не просвечивают эту мутную зелень. Но красив так, что с дыхания сбивает. Никогда раньше, ни разу в жизни не казалось мне, что рыжий мужчина может быть красивым. Подозреваю, это потому, что я сама рыжая, и подсознание не хочет контакта с близкими генами. И считает рыжих почти родственниками и ну совсем непригодными для… известно чего. Все рыжие всегда казались мне абсолютно асексуальными, а он был рыжий — и понравился. С удивлением и с холодком страха рассматривала волшебное и ужасное существо, едущее рядом.

Эльфийская красота далека от человеческой. Дело ведь не только в правильности черт, симметрии и прочих штуках, делающих лицо красивым. Я в мире людей была знакома с очень красивыми юношами, работавшими моделями. И никогда не смотрела на них с женским интересом. Да, красивые, правильные лица, идеальные тела — и пустота. Физическая красота и работа визажистов и фотографов иногда делали их интересными на изображениях, но вживе это были обычные мальчишки. Я, бывало, становилась объектом их интереса, и всегда последовательно испытывала: сначала раздражение, когда чувствовала их алчность по отношению к себе (как ни странно, кроме внешности, они велись также и на способность заговаривать зубы), а потом сочувствие — когда они понимали, что их внешка никаких преференций им не принесла, и бывали растеряны. Конечно, исключения наверняка существуют, но я с такими личностями не сталкивалась.

Так вот, эльфы… Для меня, видящей человеческими глазами, любой из них на порядок красивее самого красивого из людей. Постав ушей и то, чем перебирают эльфийки, я почти не замечаю. Но дело не совсем в красоте. Вот когда под красотой, под сладким лицом — четыре тысячи лет, полных всякого-разного… и нет желания выпятить себя и показать силу, которой на деле не имеешь — наоборот, тайное внутреннее пламя скрывается за нарочитой холодностью и статичностью; тогда да, коленки начинают подгибаться. По моим обстоятельствам это совершенно нерадостно, но что делать — ни разу не понятно.

У рыжика с тайным пламенем и силой духа всё было очень хорошо. Он был антропоморфен, но шестым чувством ощущался, как гудящий рядом призрачный костёр. Да что там — я ощутила и своё пламя, про которое так много говорили и которое я почти не чувствовала — и что оно тянется к нему, разгораясь.

Мои душевные метания эльфа, похоже, не сильно беспокоили, но он выжидал, давая привыкнуть к своему присутствию. А я всё никак не могла привыкнуть и пялилась на его кожу, нечеловечески белую — сразу становилось понятно, что нелюдь; на гладкую, сверкающую под солнцем рыжую гриву, на сумеречные глаза — и молчала. Я не буду говорить с ним о его родословной, о его песнях, и ни о чём не буду. Да и смотреть тоже много не стоит. Он как раз слегка обогнал меня и я поймала себя на заинтересованном взгляде пониже спины. Это наваждение какое-то. Надо поучиться, чему он там меня научит, и благополучно расстаться. Трандуил, конечно, желает развлекать меня общением с интересными личностями, но наверняка не такие развлечения имел в виду.

Что Лисефиэлю совратить меня хочется — это он дал понять в первую секунду, как только глаза поднял. И тут же замкнулся, стал идеально-услужливым. Но я всё поняла за разницу в наших весовых категориях. Силён, что уж там. Впрочем, чего ожидать от четырёхтысячелетнего сидхе. Я старалась не думать о том, о чём думать не нужно, но он хотел другого — и переиграл меня шутя.

Обучение шло на ходу: эльфы собрались и выдвинулись из лесочка; дорога потихоньку подымалась в гору — справа была скальная стенка, слева поросший лесом крутой откос. Я, как обычно, ехала в центре колонны. Молча удивлялась, почему всё-таки меня сам Трандуил не поучит, но решила, что не до того ему — он, возглавляя колонну, всё время тихо переговаривался с приспешниками и вид имел озабоченный. Сначала, когда наши с Лисефиэлем животные шли голова к голове, он выдал теорию. Оказалось, что мутное для меня слово «шенкеля» — это часть икры, прилегающая к боку оленя, и этими самыми шенкелями управлять и требуется.

Всё было тут же продемонстрировано: лошадка под эльфом плясала так и эдак. Сам он вроде бы ничего не делал, если не знать. Потом всё то же самое показывалось медленнее, с остановками. Он указывал, как и куда надавливает. Надо было давить с разумением, очень плавно — идеально обученное животное требовало соответствующего обращения. Когда он попросил повторить простейшие команды, я почувствовала себя медведем, которого посадили в «Порш», и медведь этот пытается плавно выжимать сцепление и газовать, но мозолистые пятки не позволяют прочувствовать божественную машину. Олень, повинуясь моим командам, выдавал такие козлопуки, что я раз за разом улетала с него. Лисефиэль оперативно ловил, не давая упасть на дорогу, и разбирал ошибки. Говорил при этом мягким певучим голосом очень-очень хорошего психиатра, профессионально охмуряющего пациента. И беспрерывно хвалил.

Это был детский сад. Как в песенке:

'Наконец выходит Сереженька

У Сережи все получается

Ребята, похлопали Сереженьке

Сережа — молодец

Пам-пам-пам-пам, Сережа — молодец'.

И так далее.

Было очень смешно и