Работа над ошибками - Ульяна Гринь

Пока чайник грелся, я пошла в свою комнату. Где у меня лежат старые альбомы? По-моему, где-то в коробке на антресолях… Чего я запихнула её так далеко? С дивана не достать, придётся тащить из кладовки стремянку.

Через полчаса я, отдуваясь, стащила коробку со старьём на стул, сползла со стремянки и плюхнулась на диван. Откинув альбом с видами Петергофа, достала папку с пожелтевшими документами. Папины. Какие-то назначения, награды, грамоты победителю соцсоревнований… Семейные фото, небрежно сложенные между толстых страниц альбома. Выкройки, вырезанные из советских журналов, рецепты… О, рецепты — это дело, надо оставить! А вот и то, что я искала.

Серый длинный альбом с тиснёными золотыми буквами. Мои школьные фотографии… Открыла с трепетом, и увидела себя — тоненькую, высокую, длинноногую. Какая же я была звезда! Это какой класс? По-моему, седьмой. Девочки рядом — Ната и Оля. Они жили в нашем доме, только Ната на третьем этаже, а Оля в соседней парадной на втором. Папа её ещё был известным лирическим певцом…

Что с ними стало теперь? Не помню, когда я перестала общаться с подругами. Здоровалась на улице и всё. Ната вышла замуж и переехала куда-то в новостройку, а Оля… Бог знает, где она теперь и чем занимается.

Перелистнув страницу, я взяла пачку слегка покоробившихся и пожелтевших от времени фотографий. О, это же наш двор! Песочница, карусель, качели. И скамейки для старушек. Но на них мы — я, Ната и мальчишки. Ботаник Вова, хулиган Ванька, его подпевала Андрейка. А рядом дворовая сука Лимон. Почему мы звали её Лимон? Чёрная же, как ночь, похожая на немецкую овчарку, худая, нечёсаная… Она ещё беременная ходила, а потом исчезла, и никто её больше не видел.

В дверь постучали, и я очнулась. Отложила альбом, крикнула:

— Кто там?

— Это я, тётя Аля!

Мишкин голос. Мишка снимает у меня комнату. Ему недорого, а мне хоть какая-то видимость семьи…

— Чего тебе, Миш?

— Вы чайник забыли выключить!

— Ох ты ж… — я кряхтя поднялась с дивана. — И правда, забыла. Всё забываю!

Память стала ни к чёрту. Что поделать, в сорок пять баба не всегда ягодка опять! Часто ягодка гниёт изнутри. Да и снаружи тоже…

Чай был заварен и выпит. Слишком быстро. Но рассиживаться некогда, пора и к бабе Маре.

Старушка жила на пятом этаже. Ей в этом году стукнуло уже девяносто, она практически не вставала с постели. Каждый день к ней приходила сиделка из социальной службы, чтобы переодеть, помочь умыться и приготовить еду. А мы с бабой Марой договорились за сто рублей в день. Мне деньги не лишние, а бабе Маре уборка и немного компании.

Поднявшись на три этажа выше, я открыла дверь своим ключом. Повозилась, шаркая на половике, крикнула:

— Баба Мара, это я!

— Алечка, деточка! — проскрипела старушка своим громким голосом из комнаты. — Проходи, я уж заждалась.

Я вошла. Баба Мара — грузная, седая и морщинистая — полулежала на вечно разложенном диване перед телевизором. Подняв пульт, она потыкала в него кривым пальцем с воспалёнными суставами и пожаловалась:

— Не могу программу переключить!

— Опять батарейки сели, — вздохнула я и сразу пошла к ящику древней югославской секции, где баба Мара хранила всякую полезную мелочь.

— Сели, проклятые… Какую дрянь сейчас делают, вот раньше батарейки целый год работали!

— Баб Мар, когда раньше-то? — я рассмеялась. — Вон у нас только в девяносто третьем появился телевизор с пультом.

— Ну, когда-то тогда, — она махнула рукой. Я забрала пульт и открыла крышку. Быстро заменив батарейки, прицелилась в телевизор:

— Какой канал надо?

— Давай Рен-ТВ, — скомандовала баба Мара. — Там как раз сейчас про партийную элиту будут рассказывать!

— Смотрите всякую ерунду, а потом бессонницей маетесь, — пожурила я соседку. — Ладно, пойду полы мыть.

В квартире бабы Мары было две комнаты. В одной она жила, вторая же служила складом для вещей, которые старушке уже не понадобятся, поэтому туда и не входили. Только я раз в две недели открывала окно и проветривала. Посуды тоже скапливалось немного — несколько чашек и тарелок, кастрюля и сковородка. Вымыть их, смахнуть пыль кое-где и протереть полы в кухне, коридоре и комнате — я управилась, как обычно, за полчаса. А баба Мара, как обычно, принялась уговаривать:

— Ну, давай уже, заканчивай, тут и не грязно вовсе. Мне Танечка купила тортик, мой любимый — Киевский. Попьём чайку, а?

— Да я уж домываю, ещё пять минут.

Убрав прядь волос с лица, я выжала тряпку, прошлась ещё раз насухо у подоконника с фиалками всех цветов радуги и выпрямилась:

— Вот теперь всё. Пойду ставить чайник.

Чаёк с бабой Марой мы пили часто, и я уже знала, как и что заваривать. Старушка не признавала чёрный чай, говорила, что от него желтеют зубы и подскакивает давление. Она пила только зелёный чай с ложечкой мёда, а к нему обязательно пирожное или кусок тортика. Я заварила, выждала пять минут, сервировала всё на пошлом подносе, расписанном аляпистыми яркими цветами, и принесла в комнату.

— Слушай, слушай! Там сказали, что сам министр культуры в бордель наведывался! — возбуждённо заскрипела баба Мара. — Я помню его, он жил в нашем доме в пятидесятых годах! Такой импозантный мужчина, лысый, но приятный!

— Уф, меня тогда ещё даже в планах не было, — фыркнула я. — Вот ваш чай и тортик.

— Да-да, а ты возьми денежку там, в секции.

— Ай, ладно, сегодня в честь праздника обойдёмся без денежек, — неожиданно для себя сказала я старушке. Та покивала с озадаченной гримаской и, отломив ложкой кусочек торта, спросила:

— С кем ты Новый год будешь встречать, Алечка?

— Одна, с кем же ещё, — я грустно пожала плечами. — Вот отработаю до двадцати одного и домой, телик смотреть и шампанское пить.

— А жилец твой?

— Мишка-то? Чего ему, он молодой, куда-нибудь усвистит в компанию.

— Эх, как же ты так-то, Алечка… Ни мужа, ни детей. Родителей рано похоронила…

— Ой, не говорите, баба Мара! Одна осталась, да и пусть. Сама виновата.

Торт из сладкого превратился в