Плохой нянька - С. М. Станич

— О, блин, они в порядке? — спрашиваю я, останавливаясь на кухне. Везде валяются коробки из-под пиццы, и пахнет, как из лотка моего кота. Ну, технически, он не мой кот. Одна из моих подружек оставила его у меня, когда переехала. Я поглядываю на кота, свернувшегося на плите. Это полностью лысое отвратительное чудовище. Я подхожу и щелкаю его по носу. Хьюберт шипит и дергает хвостом, уставившись на меня жуткими бело-зелеными глазами. Правда с тех пор, как он носит черный свитер, эффект несколько снизился. Эй, это же Вегас, и это лучше, чем волосатые яйца в брифах (Прим. ред.: брифы (англ. Briefs) — тип мужского нижнего белья). У меня круглосуточно включен кондиционер, а Хьюберт лысый как коленка, так что без свитера простуда была бы ему обеспечена.

Хотя, наверное, я — придурок.

— Они живы, если это то, о чем ты подумал, — говорит Роб перед тем, как я слышу из телефона пронзительный визг покрышек, так что убираю его подальше от уха с такой скоростью, как если бы уворачивался от удара. Или услышал вой банши (Прим. пер.: костлявая ведьма-привидение с длинными, до пола, чёрными волосами и зелёным лицом, вестница смерти. Обладает пронзительным, очень громким голосом), пришедшей по мою душу, или же вой дочери Роба — Кинзи. Да, Кинзи. Странное имя. Знаю, знаю, я тоже так думаю.

Я офигенно рад, что у меня нет детей.

Я работаю не покладая рук, чтобы быть уверенным, что смогу засунуть свой член в любой момент. И я всегда использую свои презервативы, просто чтобы быть уверенным, что они новые и не испорченные. Честно, если бы пришлось выбирать, иметь детей или сброситься с моста, я бы точно долго не думал.

— Ок, это же хорошо, да? — спрашиваю я, прогоняя кота с плиты и подвигая к себе коробку из-под пиццы. Куски внутри жесткие и резиновые, как жевательный картон, обернутый в расплавленный пластик. Но я все равно сую кусок себе в рот и поворачиваюсь, облокачиваясь на столешницу. — Так, для чего я тебе нужен? — спрашиваю я с набитым ртом.

— Ты же знаешь, что ее родители живут в Южной Африке, правильно?

— Угу, и?

— И это на другом конце света.

— И?

— Зэйден, они в критическом состоянии. Есть большая вероятность, что никто из них не переживет эту неделю. — Я вздрагиваю и проглатываю свой кусок.

— Мужик, мне так жаль это слышать. Передавай Мерседес мою любовь и скажи ей, что я буду молиться за них.

— Почему бы тебе не сказать ей это лично? — спрашивает Роб с каким-то тайным смыслом, пока я стучу пальцами по Хьюберту, который пытается выпутаться из своего свитера.

— Ну, дай ей трубку что ли, — говорю я, хмурясь и отыскивая еще один кусок пиццы. Чешу живот татуированным пальцем и жду.

Тишина.

— Роб?

— Зэйден, Мерседес и я летим в Йобург, чтобы увидеть их. Завтра.

Йобург. Йоханнесбург. Город в Африке, где стоят самые высокие небоскребы. Их там много, насколько я знаю. Все остальные слова проходят мимо моих ушей. Я хватаю второй кусок пиццы и сразу выкидываю. Он весь покрыт плесенью. Однако, третий кусок, на первый взгляд, вроде, ничего.

— К чему ты клонишь? Ты же знаешь, что в словесных перепалках я не очень, Роб.

— Зэйден, я прошу тебя приехать сюда. Ну, чтобы позаботиться о моих детях.

Святая корова.

— Э-э-э, что? — говорю я, едва удерживая пиццу от падения на пол. Позаботиться о детях Роба? Я встречался с ними однажды. Один гребаный раз. И они показались мне чертями из ада. Вопящие и визжащие монстры. Не говоря о самом мелком, которого Мерседес родила в прошлом году. Итак, семилетняя девочка, четырехлетние близнецы (которых, благодаря их поведению, не всегда можно назвать людьми) и младенец.

Да пошло оно все на хрен.

— Почему бы Мерседес не поехать, а ты мог бы остаться с детьми?

— Родители моей жены на смертном одре, Зэйден, а ты думаешь только о себе. Ты считаешь, я позвонил бы тебе, если бы был кто-нибудь еще?

— Ну, это внушает оптимизм, бро. С чего это ты решил доверить мне своих детей? На прошлой неделе я убил двух золотых рыбок. Несчастный случай, знаешь ли. — Я не упоминаю того, что, вообще-то, это засранец Хьюберт убил Тинси и Ву-ву — двух других питомцев, оставленных моими бывшими подружками.

— У меня дерьмовая работа, и нет лишних денег, а ты — моя единственная семья. У Мерседес никого не осталось, кроме ее родителей. Зэйден, пожалуйста. Не заставляй мою жену одну смотреть, как умирают ее родители.

Блин.

Я выпрямляюсь и иду в сланцах по холодной напольной плитке прямо к холодильнику, чтобы взять содовой. Мой брат разыгрывает «карту жалости», и это работает. Иногда я могу быть засранцем, но, на самом деле, я хороший парень. Вроде бы. Я имею в виду, что, в любом случае, попытаюсь быть им.

— У детей нет загранпаспортов, Зэй. И Мерседес не хочет брать детей в такой длительный перелет. Можешь представить себе, каково пытаться ухаживать за полугодовалым ребенком в гостиничном номере? Или возле больничных коек.

— Чувак, это четырнадцать часов езды и все, что у меня есть — моя жуткая колымага Geo. Эта машина старше меня, Роб. Я был зачат на заднем сидении этой хреновины. Я боюсь ехать на этом куске говна даже до супермаркета, не говоря уже о Калифорнии.

Я подношу банку «Маунтин Дью» и отпиваю половину, прежде чем Роб решает снова заговорить. Его голос низкий и глухой, словно он пытается сдержать слезы. Твою мать. На заднем плане снова вопит Кинзи, и по моей спине проносится холод.

— Ты — мой последний шанс, Зэй. Пожалуйста. Пожалуйста, помоги нам. Что бы сказали мама и папа, если бы они были здесь? — Я закатываю глаза и провожу пальцами правой руки сквозь волосы, отбрасывая их на левую сторону. Другая сторона на данный момент модно выбрита. — Вот что они сказали бы: семья — все и все — семья. Это так же твоя проблема, как и моя, Зэй. Мы — братья, и даже несмотря на то, что иногда ты можешь быть безответственным мудаком, я люблю тебя.

— Хм-м. — Я показываю язык своему отражению и трясу головой. Вот только не надо мне этой милой семейной хрени. Похоже, я скоро сдамся. Мой приятель владеет салоном, в котором я работаю, так что он поймет. Кроме того, я мог бы попросить другого чувака, как-его-там, который мог