Цветочное сердце - Кэтрин Бейквелл

почти каждый вечер читал мне «Справочник по ботанике» Уэйверли, старую книгу, которая принадлежала моей матери. Никакой истории там не было – только иллюстрации растений с их названиями, происхождением, значением и рекомендациями по выращиванию. Одно и то же мы читали несколько лет подряд – и значения цветов врезались мне в память. В ушах раздался медовый папин голос: «Розовые камелии символизируют долгую привязанность».

Я позволила себе тишайший из смешков, пока лихорадочно подбирала предлог, который позволил бы мне сохранить хоть каплю достоинства.

– Ой, да, да! Я вырастила их нарочно. Подумала, что они мне к лицу.

Ксавье сжал губы и потупился.

– Так и есть, мисс Лукас. Они вам к лицу. Эти цветы. Я…

– Мастер Морвин!

Ксавье подскочил, услышав титул, которым на моей памяти называли только его отца. «Странно, что родители не пришли вместе с ним, – подумала я. – Они ведь тоже члены местного Совета».

С другого конца маленькой комнаты на нас хмуро смотрел мастер О’Брайан.

– Вы знакомы?

Ксавье лихорадочно закачал головой. Рана у меня в сердце заболела и углубилась.

– Сэр, мы, э-э-э, дружили, когда были моложе, но не разговаривали очень много лет. Проблемой это не станет, уверяю вас.

Хотелось проорать, что так долго не разговаривали мы по вине Ксавье и что это точно проблема, но жжение магии под кожей и ропот членов Совета напомнили мне: есть вопросы насущнее.

Ксавье еще раз опустил передо мной голову в неглубоком поклоне и шмыгнул в гостиную. Пока не увидели члены Совета, я вырвала камелии из волос и бросила на пол.

Папа тотчас поприветствовал Ксавье радостным возгласом и похлопал его по спине так сильно, что молодой маг вздрогнул. С минуту они спорили о том, может ли папа уступить свое место Ксавье, затем о том, стоит ли предложить его мне, но в итоге приятель прислонился к дальней от меня стене, словно в этой группе великих магов он был таким же чужаком, как и я.

Каждому члену Совета я предложила чаю. Каждый покачал головой, за исключением Ксавье, который принял большую бесформенную кружку с кротким «спасибо!».

– Мисс Лукас, мы очень ценим ваше гостеприимство, – проговорил мастер О’Брайан, когда я вернула поднос на столик. – Только, думаю, нам всем лучше взяться за дело.

– Вы решили дать Кларе допуск? – радостно осведомился папа.

Мои щеки зарделись, и на миг я пожалела, что попросила его присутствовать на столь важном собрании.

– Нет, сэр, – ответила мадам Олбрайт. – На деле Совет сильно обеспокоен тем, что мисс Лукас вообще не сможет получить допуск.

По коже прошел мороз.

– Мадам… Мадам Бен Аммар с этим не соглашалась, – проговорила я. Моей любимой учительнице пришлось меня оставить, но она, по крайней мере, не называла меня неудачницей. После нашего расставания мадам написала мне и сказала, что уверена в моих силах. – Г-где она? Думаю, ей хотелось бы посетить столь важное собрание.

– В настоящее время мадам Бен Аммар возглавляет расследование с целью обеспечить общественную безопасность. – Мастер О’Брайан поднял руку. – Свое мнение она до Совета донесла. Однако, мисс Лукас, факт остается фактом: такую ведьму, как вы, мы еще не видели. Ведьму, которой не повинуется ее магия.

– Иногда повинуется, – возразила я, стискивая ткань своего небесно-голубого платья. Несколько снадобий я сделала. От простуды, от ангины, от артрита…

– От вашей вспыльчивости у меня занавески на кухне загорелись, – напомнила мадам Олбрайт.

У меня зарделись щеки.

– Это было много лет назад.

Мастер О’Брайан вздохнул:

– У нас довольно обширный список… чудачеств вашей магии. Вне сомнений, проблема эта трудноразрешимая.

Взгляды всех присутствующих в гостиной устремились на меня, острые и обжигающие, как горячие кочерги. Еще хуже было то, что, когда я посмотрела на Ксавье, парня, который должен был меня подбадривать, в глазах его читалась жалость.

– Мы решили предложить вам несколько вариантов, – продолжил мастер О’Брайан.

В залитой солнцем комнате повисла мрачная тишина.

– Вы имеете в виду… вариантов учителей и наставников? – уточнил папа.

Мастер О’Брайан не ответил.

Мороз все больше сковывал мое тело.

«Ты получишь по заслугам, – шептала моя магия. – Ты не лучше своей матери».

– Пожалуйста, сэр, продолжайте! – попросила я слишком громко в попытке заглушить магию и отринуть любые намеки на нее.

Мастер О’Брайан обвел взглядом коллег, прежде чем проговорить:

– Первый вариант – это сдерживающие чары…

– Нет!

Я подняла голову, чтобы посмотреть на вмешавшегося Ксавье.

– Это лишь ослабит ее магию, – заверил его мастер О’Брайан.

– Да, но не просто так, – упирался Ксавье. Он перехватил мой взгляд, от отчаяния его глаза стали совсем круглыми. – Это сделает наложение чар очень болезненным. – Ксавье умоляюще посмотрел на мастера О’Брайана. – Пожалуйста, ваше благородие! Такие чары накладываются лишь на преступников. Мисс Лукас ничем их не заслужила.

Я представила, как моя магия станет слабее, покорнее, сдержаннее; представила себя, корчащуюся от боли при попытке сварить даже небольшую порцию снадобья. Так исцелять особо не получится, а при мысли о том, что Совет накладывает на меня чары, которыми наказывают преступников, подкатила тошнота.

– Ваше благородие, а… какая у меня альтернатива? – спросила я.

Ответил мне седовласый маг:

– Мы могли бы нейтрализовать вашу магию.

В глубине комнаты Ксавье сильно побледнел, словно ему стало плохо.

Мое сердце рвалось прочь из груди.

– Нейтрализовать? – переспросила я.

Мастер О’Брайан кивнул:

– Устранить, мисс Лукас.

Устранить. Я прижала ладонь к месту, где в груди гудела магия, и представила, как ее у меня отнимают, как вырывают мне сердце.

– Вы… вы не можете так поступить, – прошелестела я.

– Наверное, это к лучшему, – сказал мастер О’Брайан.

Мадам Олбрайт энергично закивала:

– Мы опасаемся, что ваша магия кому-то навредит. И нельзя забывать о вашей матери. Если она попробует использовать вашу силу в личных целях…

– Кларина мать исчезла раньше, чем девочка успела ее запомнить.

Мать. Это слово. Яркое и разрушительное, как молния.

Моя магия свернулась плотным кольцом, потом раздалось громкое «бах!». Светло-розовый заварочный чайник взорвался салютом фарфоровых осколков и едва-едва не облил мадам Олбрайт горячим чаем. Вскрикнув, она соскочила со стула и гневно посмотрела: сначала на пролитое, потом на меня.

Я бросилась к столу, промокнула чай фартуком и пролепетала:

– Извините, я не просила его…

– Именно такого поведения мы и боимся! – рявкнула мадам Олбрайт. – Ради бога, мисс Лукас почти совершеннолетняя и не контролирует себя!

– Разбитый чайник – это не яд и не запрещенное снадобье, – заметил папа.

У меня дрожали руки, когда я осторожно положила керамические осколки на деревянный поднос. Внутри все клокотало от ненависти.

Мать. Кольцо. Книги. Жизнь, полная слухов. Коробка, появившаяся на крыльце в день, когда мне исполнилось шестнадцать, – коробка, которую я выбросила сразу, как нашла.

Клятая магия, которую она передала по наследству мне.

«Сосредоточься на том, как дышишь». Монологи у меня в подсознании становились больше похожими на мольбу.

– Алфея, нельзя сравнивать юную мисс Лукас с преступниками, даже с ее собственной матерью, – невозмутимо проговорил мастер О’Брайан и поднял руку, жестом успокаивая папу. – Варианты решения мы предлагаем не для того, чтобы наказать Клару. Мы боимся, что ее магия кому-то навредит.

Такого я никогда не допустила бы. Может, из-за слабости у меня не получалось контролировать свою магию, но я никогда не позволила бы ей кому-то навредить.

– Наверняка существует еще какой-то вариант. Я… я найду способ дисциплинировать свою магию. – Я сделала судорожный вдох, чтобы успокоиться. – Пожалуйста, дайте мне чуть больше времени. Если… если бы все шло хорошо, я готовилась бы стать ведьмой к летнему солнцестоянию. Может, к тому времени что-то изменится.

Ксавье просто смотрел на меня. Хотелось взмолиться, чтобы он заговорил, помог мне, сказал, что думал обо мне последние пять лет.

Ведьмы и маги вокруг меня переглянулись. Некоторые зашептались так тихо, что я не расслышала. Они считали меня злой и неуправляемой. Не лучше матери, которую я никогда не знала.

Членам Совета следовало понять, что я не такая, как она.

– Стать целительницей – все, чего мне когда-либо хотелось, – сказала