Всего лишь любовь - Мари Соль

— Ну, что ты молчишь? — восклицаю, проткнув тонкий слой шоколада.

Стон, который она издаёт. Он такой… Словно это её я проткнула! И не пальцем. А как минимум, острым ножом.

— А что ты хочешь услышать? Признание? — дрожащий, пропитанный едкостью голос, так мало похож на неё…

— Хотя бы, — застываю с другой стороны от торта и смотрю ей в глаза.

Мила смеётся с какой-то отчётливой горечью:

— Ты никогда не любила его! Вот и всё.

— Почём тебе знать, кого я любила, а кого нет? — бросаю я, сжав кулаки.

— Я слишком давно тебя знаю, подруга. Ты любишь того, кто не любит тебя. А того, кто поистине любит, ты мучаешь и заставляешь страдать. Но зачем?

— Что ты несёшь? — восклицаю я, — Что это значит вообще?

— А то и значит, — она подаётся вперёд, — Он устал от тебя! От твоей нелюбви. От любви к Богачёву. Он так нуждался во мне. И не только как в друге! Как в женщине. Это должно было случиться…

Я сквозь зубы цежу ей:

— Заткнись, — я уже не хочу это слышать.

Но Милана никак не желает заткнуться. Её прорвало!

— Что, не нравится? — криво смеясь, продолжает она, — Думала, он всю жизнь у твоих ног проведёт? Не надейся! Его терпение кончилось. Он просто боялся тебе рассказать обо всём.

Я смотрю на неё и не верю. Это Мила, Миланка? Моя… не подруга. Сестра! Ведь мы с ней практически сёстры. Всю жизнь, с юных лет, мы дружили, делили всё поровну. Беды и горести. Счастье, успех. И… мужчин?

— О чём он боялся сказать мне? — шепчу я.

— О нас! — отвечает Милана, её взгляд превращается в высокомерный, — Только Антон не давал ему бросить тебя.

— Как давно? — прерываю вопросом.

Она усмехается:

— Только это имеет значение? А я бы спросила: «как сильно»? Как сильно мы любим друг друга? Как сильно мне жаль! Извини.

Это слово в её исполнении лишено всех присущих ему атрибутов. Раскаяния, боли, надежды.

А я? Я на выдохе делаю то, о чём буквально вчера не могла и помыслить…

Ладони врезаются в торт! Он летит на неё с пьедестала. Милана, успев отскочить, издаёт странный звук.

— Ты…, - её грудь начинает ходить ходуном, кулаки напряжённо сжимаются.

И, когда она с рёвом летит на меня, я готова…

Мы падаем вместе. В ту массу, что всего пару мгновений назад называлась тортом. И хватаем друг друга за всё, что торчит! За одежду, за волосы. И ярость бушует внутри, как костёр. И всё, что мне хочется сделать сейчас — причинить ей такую же боль, как она причинила…

Скользкое месиво пахнущей сладостью выпечки забивается всюду. За шиворот, в узкие прорези брюк, в рукава. Я кричу и пытаюсь вернуть превосходство! Но ладони Миланы вцепились мне в волосы. То ли запутавшись в них, то ли правда желая того… Она дёргает, выдрав большой рыжий клок из моей шевелюры.

Я кричу, залепив ей тортом прямо в глаз! А потом… Машинально нащупав серёжку на ухе, сжимаю в руке…

— Ааааааа! — что-то животное слышится мне в этом крике.

Оставив меня, Мила падает на спину. Её крик превращается в стон. А ладони её прижимаются то ли к щеке, то ли… к мочке?

Пол подо мной очень скользкий. Но я, тем не менее, сев, раскрываю свой левый кулак. В нём серьга! С крупным синим топазом.

«Как же она отцепилась?», — рассеяно думаю я, — «Ведь не клипса».

Но потом замечаю — застёжка в крови! До меня постепенно доходит весь ужас того, что я сделала. И горестный стон продолжает звучать в голове. В какой-то момент порываюсь утешить её, извиниться. Но меня осаждает поток грязных слов, различимый сквозь всхлипы:

— Дрянь, сука… Ты что натворила? Ты сука! Уродина, рыжая дрянь…

Оглядевшись вокруг, я теряю дар речи. Начинка торта была красной. И, если не знать, что это был торт, то можно решить — мы убили кого-то, и съели… Он всюду! Весь пол перепачкан останками праздничной выпечки. Ошмёток её даже на потолке! Туда-то он как угодил?

Я сижу, продолжая держать на ладони серёжку. И дышать, словно загнанный зверь. Когда дверь открывается. И трое испуганных женщин встают на пороге.

— О, божечки! — ахает Лида, наш новый технолог.

— Вы что, Виталина Михална? Вам плохо? — растолкав замеревших, стремится ко мне официантка Лариса.

Но, увидев лежащую сбоку Милану, так и встаёт, не дойдя до меня.

— Бабоньки! Да вы чего? Вы чего тут устроили? — первее всех понимает Наташа. Дородная женщина-повар. Которой нет равных в способности печь и месить.

Я молчу, краем глаза увидев, как Мила встаёт, зло отвергнув попытку Наташи помочь ей.

— Это что же, сегодняшний торт? — выдыхает Лариса. И в голосе слышатся слёзы.

Мне не жалко его, этот торт. Мне так пусто! Вообще наплевать. И на этих девчонок, невольных свидетельниц нашего с Милой позора. И на неё, чья серьга до сих пор обжигает ладонь. И уж тем более, на гостей, чей именинный шедевр оказался размазанным по полу.

Опираясь о ножку стола, я встаю, оставляю серёжку на грязной столешнице. Иду в направлении выхода. Хрипловато прошу официантку:

— Ларис, приберите тут всё.

— А торт? — она переводит испуганный взгляд на Милану.

Я выдыхаю:

— С витрины возьмите. Десерт за наш счёт.

— Н-но…, - порывается Лара.

Но я уже не слышу её. Я уже никого не слышу…

Закрывшись в туалете, боюсь посмотреть на своё отражение в зеркале. Выходить в таком виде нельзя! И я трачу без малого час, чтобы вернуть себя в божеский вид. Смываю с лица и волос липкий торт. В месте, где прядь была вырвана, до сих пор больно. На щеке проявляется след от ногтей, когда умываюсь.

«Господи», — думаю я, — «Что со мной? Никогда и ни с кем не дралась! А сегодня как будто меня подменили».

Руки дрожат, когда, сняв с себя брюки и блузку, стираю над мойкой остатки торта. Уйма сухих полотенец уходит, когда я пытаюсь их высушить. Хотела повесить в туалете сушилку для рук! Отчего не повесила?

Когда выхожу, в зале пусто. На выдохе быстро шагаю к двери. И только закрывшись в машине, ощущаю себя в безопасности. Мнимой, конечно! Но здесь хотя бы никто не увидит меня. И не спросит меня ни о чём.

Понимаю, что медлить нельзя. Того и гляди разрыдаюсь! Домой возвращаться нет смысла. Решаю поехать на Невского. В этой квартире, которая многое видела, можно найти долгожданный приют.