После развода. Один год спустя - Карина Ли

Его выводят в коридор для «нескольких слов прессе». Я иду следом — не напористо, с достоинством человека, который умеет ждать у дверей кабинета с резным стеклом. На нас летит запах холодной улицы и крахмальной рубашки. Он оборачивается, быстро, как будто провёл черту маркером:

— Там мои? — показывает на складной платок в моём пальто.

— Твои, — улыбаюсь. — Как и я.

Он смеётся глазами. Наклоняется — почти невидимо — касаясь щекой моей височной кости.

— Спасибо, — шепчет. — Что дождалась.

Ну что ты. Я не дождалась — я была рядом. Мы вместе. Мы — это и есть «дошли».

Возвращаемся в зал. Его усаживают за «стол президиума». Рядом — люди, чьи фамилии мы раньше произносили как географию: «центр», «совет», «управление». Они наклоняются к нему, говорят быстрыми кусочками: «комитет», «повестка», «финансирование», «наша позиция». Он отвечает так же — ровно, ясно. Я попиваю воду из тонкого пластикового стакана и вдруг вижу — у него дрожит указательный палец на блокноте. Самую каплю. Это его единственная выданная слабость за вечер. И я знаю: он волнуется не из-за формулировок. Он боится оступиться. Он всегда боится оступиться и не имеет права. Так он считает. И мне хочется положить руку ему на плечо и сказать старое, домашнее: «Ты человек, и я рядом. Ты дома и боятся нормально».

После официальной части начинается «приём». Слово смешное, а по сути — бутерброды в золочёных рамах. Девушки разносят канапе, чоканье бокалов похоже на звуки детской ксилофонии. Тимур ловко перемещается от группки к группке — как танцор по размеченному паркету: шаг, поворот, пауза. Я стою рядом, и меня представляют: «Виктория». «Супруга». «Опора». И это слово ровно ложится мне на ключицы: я действительно опора. Я люблю быть ею. Это — моя профессия по жизни.

— Ну что, — Лера подпрыгивает, — фото втроём?

Мы встаём у баннера. Фотограф ловит ракурс. Щёлк.

На снимке — трое. Девочка, у которой впереди сцены и съёмки. Мужчина, у которого впереди комитеты и встречи. И женщина, у которой впереди — выздоровление. Тоже работа, между прочим.

— Можно я потом заберу плакат? — спрашивает Лера у кого-то из организаторов. — Для дома.

— Зачем? — улыбаюсь.

— Для памяти. — Лера скатывает с моих плеч невидимую пылинку. — Это же наш вечер.

Наш — да.

Мы выходим на крыльцо. Вечер пахнет мокрым асфальтом и гудками такси. Люди курят, смеются, спорят, обещают перезвонить. Тимур на секунду останавливается, как будто слушает город. Его рука на моей — тёплая, уверенная.

— Поехали домой, девочки? — спрашивает он. — У нас теперь много дел.

— Поехали, — говорю я. — Я испеку шарлотку.

— И выложим фото, — добавляет Лера. — Пусть знают.

Мы садимся в машину. По радио передают новости — дежурная сводка, чуть вторя нашему вечеру. Машина везёт нас по проспекту, окна отражают гирлянды. Я откидываюсь в кресле, чувствую усталость в костях, как звук далёкого поезда. Но это правильная усталость, заслуженная. Мне хорошо. Я дотрагиваюсь до его плеча.

«Молодец» — хочу сказать, и не говорю. Он знает.

Он всегда всё знает, когда дело касается цели.

Я смотрю в тёмное стекло. Там отражаемся мы: трое, как маленькая партия в полном составе. Семья, у которой всё получается. Впереди — больница, процедуры, контрольные точки. Впереди — депутаты, переписки, распоряжения. Впереди — Лерина сессия и первый подиум. Всё смешивается и складывается в один ясный узор. Я вдыхаю, тихо, чтобы не расплакаться.

И думаю:

Жизнь — это лестница.

Сегодня мы на площадке.

Отсюда виден верх.

И никому из нас не страшно.

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

Неделя. Шум стих, ленты убрали, баннер отвезли в штаб.

Мы — на вилле под лесом. Сняли на выходные. Тихо, воздух пахнет хвойной смолой и мангалом.

Свои. Без детей.

Лида с Федя, Антон с Наташей, Гордей с Мариной. Музыка фоном, лед в ведёрке, пледы на креслах.

Мне сорок шесть. Платье элегантное, тёмное. Волосы собраны. Тимур держит меня за талию — привычно. Он в рубашке, без галстука. Расслабленный, но глаза быстрые — переглядывается, отвечает, слушает. На нем теперь всё сидит «как на человеке при должности», и это смешит и трогает.

— За именинницу! — кричит Антон.

Чокаемся. Лёд в бокалах звякает.

Марина подвигается ближе, понижает голос:

— Слушай, а ты не нервничаешь?

— Из-за чего?

— Теперь вокруг него толпа будет. Женщины, фотки, сторисы, журналистки с глазами «помогите с комментарием». Провокации всякие.

Я пожимаю плечами.

— Не впервой. Он всегда на людях. Это мой Тимур. Я ему верю.

— Прям «верю-верю»? — поднимает бровь.

— Прям так, — говорю. — Если что — сама разберусь.

Лида подслушивает, кивает:

— Наши мужики под присмотром. Расслабьтесь.

Смеёмся. Легко.

Тимур рядом уже с Федей — что-то чертят пальцем на экране планшета.

— Вот здесь проект, вот здесь сроки… — привычный его тон.

Потом ловит мой взгляд, моргает: «как ты?» Я показываю большой палец.

Всё норм.

Антон стучит ложкой по бокалу:

— Народ, тост, пока шашлык не сгорел.

Становится тихо. Тимур выходит на середину террасы. Говорит просто, без пафоса:

— Ребята, спасибо, что вы с нами. Всё, что случилось — это не «я», это «мы». — Обводит взглядом. — И отдельное «спасибо» Вике. Если бы не она, я бы сломался где-то между ночными сменами и дурацкими собеседованиями. Она держала дом, меня, планы, наши провалы. Вик, с днём рождения. Ты — опора. Без тебя ничего бы не вышло. Люблю.

Он поднимает бокал. Глоток. Ко мне — и целует в висок.

Все хлопают, кто-то свистит. Я улыбаюсь; внутри тепло и спокойно. Лида шепчет:

— Красиво сказал.

Марина закатывает глаза, но тоже улыбается:

— Ладно, беру слова назад.

Идём к столу. Мясо готово, овощи шипят, кто-то спорит про отпуск, кто-то обсуждает ремонт. Я ем понемногу, запиваю водой. На секунду темнеет в глазах — думаю, от усталости. Сажусь, ровно дышу. Проходит.

— Вик, ты как? — Наташа подсаживается.

— Нормально. Просто жарко.

— Пойдём к бассейну, там ветер.

Идём. Садимся на край. Слышу смех, звон бокалов, капли по плитке. Холодно в ступни — приятно.

Лера пишет: «Еду уже мам». Отвечаю: «Ждём».

Возвращаемся