Любовь на проводе - Б. К. Борисон

— Он сравнил женщин с коровами, Джек.

Джексон морщится:

— Я знаю. Но у тебя уже бывали такие слушатели.

Я кривлюсь. Он вскидывает руки в жесте: «Успокойся, мать твою».

— Я не говорю, что он был прав. Он — и правда кусок дерьма, это очевидно. Просто ты раньше умел с такими справляться, а не…

Он наклоняется ближе, бросает быстрый взгляд через плечо — в кафе полно народу. Понижает голос:

— …а не выдавать сочинённую на ходу, живописную и весьма образную тираду о том, куда таким персонажам стоит засунуть своё мнение. Мэгги до сих пор ждёт звонка из комиссии по радиовещанию. Единственное, что, по её словам, может нас спасти — эфир был после десяти вечера. И я прервал тебя экстренной погодной сводкой.

«Прервал» — это, конечно, мягко сказано. На деле он ворвался в студию, выдернул у меня микрофон и начал вещать о циклонах, антициклонах и давлении.

Я тру ладонью подбородок:

— Ты говорил, шторм приближается. Шторма не было.

— Потому что я соврал! — шипит он. — Ты вынудил меня солгать о погоде, Эйден.

Я сдерживаю улыбку. Джексон очень серьёзно относится к своей работе. Он мечтал попасть в Национальную метеослужбу, но бросил колледж, когда ему пришлось взять опеку над младшими сёстрами: их мать отправилась в гастрольный тур с бандой бродячих гармонистов. Он остался ради девочек. Сказал, что им нужно хоть что-то стабильное в жизни.

Он внимательно смотрит на меня:

— Что с тобой происходит?

Я снова макаю круассан в кофе, не зная, как остановиться:

— Не знаю.

— Ты раздражён.

— Угу.

— Вспыльчив.

— Так и есть.

— Замкнут и язвителен.

— Ну, это уже перебор… но допустим.

Джексон поднимает брови: мол, ты назвал человека куском дерьма, а потом швырнул кружку в стену, как будто на тренировке к Олимпиаде по метанию.

— Что-то с семьёй? — осторожно спрашивает он. — С мамой…

— Всё хорошо, — перебиваю. — Всё отлично. У неё ремиссия. Всё в порядке.

Полгода назад «в порядке» казалось чем-то невозможным. Теперь это слово даже не охватывает того гигантского шара облегчения, что затаился под рёбрами и каждый раз перекатывается, стоит только подумать, как близки мы были к тому, чтобы её потерять. Снова. Как невыносимо было видеть, как она борется с болезнью. В очередной раз.

Я с усилием тру виски, стараясь стереть перед глазами тот образ: хрупкое тело, больничная койка, провода, улыбка, дрожащая от усталости.

«Со мной всё хорошо, Эйден, правда. Всё позади».

Я качаю головой. Рак ушёл. Врачи настроены оптимистично. Всё действительно позади.

Я прочищаю горло и смотрю на Джексона:

— Мама с папой поехали в путешествие — решили отпраздновать. Едут вверх по побережью. Запланировали поездку ещё во время лечения, а теперь исполняют мечту.

Они шлют фото с надписями: «Добро пожаловать в…» — где бы ни оказались. На пляже в Делавэре — в длинных куртках, в Нью-Йорке — в одинаковых, потёртых бейсболках. Мама в вязаной шапочке, держащая у груди пакет с мармеладными червячками на фоне покосившегося дорожного указателя в Нью-Джерси. Их лица светятся такой радостью, что даже фото передают это тепло.

— И ты переживаешь, что пропускаешь это? В этом всё дело?

— Нет, — качаю головой. — Я за них рад.

— Тогда что? — тихо спрашивает он. — Что с тобой происходит?

Я проворачиваю кружку на столе. Я сам не понимаю. Всё раздражает. Всё как будто разваливается. Я захожу в студию — и будто что-то тяжёлое оседает на плечи. Каждый раз, когда нажимаю на мигающую красную кнопку и выхожу в эфир, внутри проваливается камень. Пустота. Глухая боль. Раньше я чувствовал связь с людьми. Мне нравилось слушать их истории, делиться своими. Это наполняло.

А теперь... только усталость.

— Я не знаю, — говорю тихо. — Просто…

Просто всё рушится. И мне страшно произносить это вслух. Потому что тогда оно станет реальным. Я тону — и не уверен, смогу ли всплыть. Мне кажется… я разлюбил саму любовь. После всех этих пустых звонков. После всего, через что прошла моя семья. Как будто каждый раз, когда я на что-то надеюсь, жизнь бьёт под дых. Я разучился надеяться.

Так проще.

Я отрываю кусочек круассана.

— Может, мне стоит подумать о чём-то другом. О новой работе.

На лбу у Джексона появляется морщина:

— Ты же не веришь в это.

— Не знаю, Джек. Возможно. — Я упираюсь локтями в стол. — Ты же слышал, что говорит Мэгги на совещаниях. Рейтинги падают. Спонсоры уходят. Звонков в два раза меньше, чем раньше, и каждый из них…

— …сложный? — подсказывает он.

— …убогий, — отзываюсь я.

Мы романтическая линия без капли романтики.

Он откидывается на спинку стула:

— Знаю. Но… у Мэгги есть идеи. Она предложила кучу новых сегментов — вполне рабочих. И запустила подкаст, чтобы слушатели могли подключаться в любое время.

— У подкаста четырнадцать подписчиков. Один из них — моя мама.

Он фыркает:

— А трое — мои сёстры.

«Струны сердца» не собирали нормальную аудиторию уже несколько месяцев. Мы держимся из последних сил.

Дверь кафе распахивается, и внутрь врывается резкий ветер. Здесь, у самой гавани, ощущение, будто сидишь посреди ледяного вихря. Люди у входа хором жалуются, дверь захлопывается, а подвесной колокольчик возмущённо звенит. Купидон с безумными глазами раскачивается взад-вперёд, направляя свой лук мне прямо в лоб.

Поэтично.

— Радио и не было планом на всю жизнь, — медленно говорю я. — Может, это знак. Что пора уходить.

Джексон тянется через стол и отбирает у меня остаток круассана. Я не сопротивляюсь.

— Теперь ты веришь в знаки? Ты же тот самый человек, который фыркал, когда Мэгги предложила рубрику с гороскопами.

— Потому что гороскопы — фигня.

Он закатывает глаза:

— Классический Телец.

Я его игнорирую:

— Что-то должно измениться.

И, похоже, это «что-то» — я сам.

Кто-то задевает меня в спину, пробираясь к стойке. Локоть впечатывается в лопатки. Я сдвигаюсь глубже в угол, кряхтя.

— Всё? Миссия «Интервью для Мэгги» выполнена? Можно я пойду за ещё одним круассаном?

Джексон сжимает губы:

— Конечно. Передам ей: ты не знаешь, что с тобой, не уверен, хочешь ли продолжать шоу, и, похоже, вообще больше не любишь людей — несмотря на то, что ведёшь самое популярное в Балтиморе ночное радиошоу.

— Когда-то популярное, — бурчу я, покачивая наполовину пустую кружку, надеясь, что она наполнится сама собой. — Думаю, нас уже передвинули в сетке под то шоу о кошках.

— «Праймтаймовые Пушистики»?

— Они самые.

Он хмурится:

— Это реально про кошек?

Я бросаю на него взгляд:

— А про что ещё, Джек?

— Ну... «пушистики» — странное слово. И эфир у них поздний. Перестань так на