Если бы не моя малышка - Кейт Голден

— Марафон всё ещё идёт? — кричу я, бросая ключи в лоток в форме коровы и скидывая ботинки у расписанной вручную подставки для обуви с садовой тематикой. Я невольно улыбаюсь, глядя на облупившуюся краску и маленькие грибочки с колпачками.

У нас с мамой никогда не было чёткого представления о стиле нашего дома — мы просто чувствуем, когда вещь дианентинская. Это слово мы придумали сами, объединив наши имена — Диана и Клементин — для описания всего, что нравится нам обеим.

Ярко-жёлтая керамическая ваза в форме банана, в которую можно ставить цветы с двух концов? Дианентин. Тай-дай салфетки для ужина? Дианентин. Подушка на диване с вышитой надписью «FBI's Most Unwanted»? Тоже дианентин. Особенно она — ведь мы смотрели все сезоны «Секретных материалов» как минимум трижды.

— Быстрее! — доносится голос мамы из подвала. — Сейчас будет сцена, где Франкенштейн приглашает её на танец!

— Иду, — откликаюсь я, роясь в морозилке, забитой пинтами мороженого, в поисках своей последней наполовину съеденной упаковки Ben & Jerry's Phish Food, и достаю из холодильника банку содовой. — У Уиллоу есть её кость?

— Нет, — кричит мама. — Можешь принести?

Я возвращаюсь за любимой Y-образной костью нашей собаки, валяющейся на её лежанке. С полными руками вкусностей я забегаю в подвал и нахожу маму на диване — рядом с ней свернулась Уиллоу. В воздухе густо висит аромат цитрусов — свечи, наверное, горят уже несколько часов.

— Как дела на работе? — спрашивает мама, не отрывая взгляда от телевизора.

У меня сжимается сердце. По её голосу я сразу понимаю: фибромиалгия снова даёт о себе знать. Обычно её глаза сияют, но сейчас потускнели; блестящие светлые волосы собраны в небрежный узел. Она машинально мнёт плечо — явно болит весь день.

— Как обычно, — отвечаю я. Не стоит рассказывать ей про неудавшееся свидание. Впрочем, это уже можно считать частью «как обычно».

Я передаю ей таблетки и содовую, и она, как профессионал, запивает всё одним глотком. Потом протягиваю Уиллоу кость, мысленно напоминая себе подстричь ей чёлку — у нашей овчарки имя выбрано не зря: шерсть полностью закрывает глаза. Интересно, видит ли она вообще тот жевательный лакомый кусок, который сейчас засовывает в пасть. Я целую её в макушку — и тут же чихаю. Уиллоу даже ухом не ведёт.

— Господи, ты же только что была в аптеке — неужели не купила себе антигистаминные таблетки?

— Они стоят, типа, тридцать баксов, — сказала я, отодвигая её руку, чтобы самой помассировать плечо. — Мои чихи — часть моей личности. Что если ты ослепнешь однажды? Как ты узнаешь, где я?

Мама закатила глаза.

— Если я тоже ослепну, можешь просто вывести меня во двор и пристрелить, в стиле Старого Брехуна2.

Я хлопаю её по плечу. — Эй. Ничего смешного.

— Бет сказала, Майка повысили. Впечатляет, правда?

— Угу, — бормочу, сосредоточенно разминая узелок на её плече.

— Может, нам всем вместе сходить поужинать, отпраздновать?

— Обязательно.

Я не возражаю — люблю проводить время с Майком и его мамой. А моя мама просто хочет помочь. Всё-таки женщину, которую в шестнадцать бросила любовь всей её жизни, оставив после себя только ребёнка — нельзя не понять. Потом — годы сердечных ран, хроническое заболевание, нескончаемые неудачные ухажёры… и всё это, пока она одна воспитывает ребёнка. Тут невольно захочешь, чтобы дочь когда-нибудь шла к алтарю, счастливая и целая.

А Майк — отличный кандидат для похода под венец. Я знаю его всю жизнь — его мама, Бет, была вроде как приёмной матерью для моей мамы. Они единственные две матери-одиночки в нашем городке. Так что Майк с самого начала понимал моё положение. Он наблюдал, как я проходила через старшую школу с мамой, которая была всего на шестнадцать лет старше меня — и при этом куда более привлекательной. Даже сейчас — длинноногая, с идеальной фигурой, а я метр шестьдесят три и ровная, как доска, со всех сторон. У неё миндалевидные кошачьи глаза, как у модели с подиума, а у меня — огромные оленьи глаза, из-за которых учителя в средней школе называли меня Pixar.

И, если говорить о парнях, тогда Майк был как ромашка посреди сорняков. Добрый, внимательный, любил собак и блошиные рынки, как и я. К концу школы я уже смирилась: все вокруг знали, что мы с ним — неизбежная пара, кроме меня самой. Мы встречались год, пока он не начал говорить о свадьбе. Тогда я всё и закончила. Это был, пожалуй, самый разочарованный момент в жизни моей мамы по отношению ко мне.

— Мне ответили из страховой компании, — говорит мама.

— Плохие новости?

Она делает неопределённую гримасу, но я вижу — плохие.

Я сильнее надавливаю на её плечо:

— Совсем ничего не покрывают?

— Технически нет, но…

— Это просто абсурд. Нам нужно найти тебе другого врача. Какой смысл в клинических испытаниях, если никто не может их пройти, потому что это чертовски дорого? — говорю я, чувствуя, как голос начинает срываться.

Уиллоу поднимает голову от своей кости, тревожно глядя на меня.

Мама тоже хмурится. Даже нахмуренная, она красивая. И такая усталая. Бедная мама.

— Клементина, всё в порядке, — говорит она мягко.

— Нет, не в порядке. Я завтра им позвоню.

— Мне, правда, уже немного лучше, — произносит она, с усилием зачерпывая мороженое ложкой.

— Пусть чуть подтает, — говорю я.

Она говорит, что ей «немного лучше», примерно раз в неделю, хотя болеет уже больше десяти лет. Сначала врачи решили, что это анемия. Потом подозревали артрит, волчанку, рак — эти дни были самыми ужасными — пока, исключая вариант за вариантом, не сошлись на фибромиалгии.

Это одно из самых тяжёлых испытаний при таких «невидимых» болезнях — никакой возможности точно подтвердить диагноз, только исключить остальные. Рациональных людей вроде меня сводит с ума сама мысль, что не существует ни точного объяснения, ни лечения. А значит, лекарства, которые хоть как-то помогают справляться с симптомами — вспышками хронической боли по всему телу, ужасной усталостью, бессонницей и скованностью — постоянно меняются и становятся всё дороже с каждым годом. Мама уже почти не может работать, и мне чертовски повезло, что мой начальник — старый друг, который позволяет уходить раньше, когда нужно отвезти её на приём.

На экране Скалли пытается разобраться в чём-то, что не поддаётся логике. Краем глаза я замечаю, как мама беззвучно повторяет за Молдером его реплику: «Иногда единственный разумный ответ на безумный мир — это безумие.»

Она тянется рукой к моей, не отрывая взгляда от