Капкан для Бурого - Ольга Гольдфайн

В голове такой сумбур, что хочется всего и сразу: танцевать, кричать, целовать, убивать.

Уязвлённое самолюбие, порушенная гордость, униженное достоинство требуют сатисфакции.

Как самый старый и опытный во мне берёт слово коньяк:

— А чего ты меня со счетов списываешь, а?

Шатаясь, поднимаюсь со стула и опираюсь руками на стол, чтобы не упасть.

— Стел… — блеет Танька.

Эта поганка уже поняла, что Звезда дошла до кондиции и сейчас будет исполнять.

Что-нибудь…

Пока не ясно, что конкретно…

Поднимаю указательный палец и вожу им из стороны в сторону перед Танькиным лицом:

— Не-не-не! Спорим, я этого косолапого за месяц затащу в свою постель? Сделаю из него подкаблучника. Будет мне в зубах тапки приносить.

Подруга прыскает и начинает совершенно неприлично ржать:

— Стелка… Да ты просто… пьяная! Не надо трогать Мишу, он хороший.

Фокусирую взгляд на мордашке этой защитницы медведей:

— Я трезва… как стекло.

Пауза.

— Мутное стекло.

Вредная родственница предлагает сделать ставки:

— Ладно. На что спорим?

Остапа несёт… То есть, Стеллу Денисову уносит…

— На мою Ласточку.

— На ТВОЮ КАМРИ⁈

— Да, — киваю, и голова тут же начинает кружиться, как после карусели.

Так. Стопэ! Пока не надо так делать…

— Тогда, если выиграешь, я отдам тебе кожаную куртку, что мне Савка из Португалии привёз. Ну ту, светло-коричневую, на которую ты облизывалась…

— Ок, мать! Договорились!

Глава 2

Не стоит недооценивать силу импровизации.

Особенно если импровизирует женщина…

Стелла

Под музыку Билана я выдыхаю и двигаюсь воплощать свой коварный план в жизнь.

Планчик так себе, скажем честно.

Не продуманный, не пошаговый, чистый экспромт затуманенного сорокоградусным антисептиком воображения.

Стягиваю лямку платья со своего точёного плечика, и, слегка покачиваясь, направилась к Мише.

Он сидит рядом с юбиляром и о чём-то увлечённо беседует. Помощница прилепилась к локтю и внимает речам своего босса.

Заррраза!

Меня так и подмывает подойти сзади и выдернуть из-под неё стул.

Гром костей стал бы музыкой для моих аккуратных ушек с тремя проколами и бальзамом на израненное безответной любовью сердце.

Но Стелла сегодня добрая…

Стелла праздник брату не испортит…

Встаю рядом с Бурым, кладу руку ему на плечо.

— Михаил, — произношу так сладко, что бровь у Медведя взлетает вверх. — Приглашаю вас на танец. Если откажетесь — прыгну с обрыва, как героиня Островского. Из «Грозы». Читали?

Бурый откашливается и гордо сообщает:

— Школьная программа. Конечно, читал.

— Замечательно! — мурлычу нараспев. Мужикам наверняка слышится «замурчательно». — Вставайте и пойдёмте, взорвём танцпол своим искромётным танцем.

Бурый, конечно, встаёт, но тут же опускает на меня виноватый взгляд.

«Какой же он высокий и здоровый! Такого хрен прокормишь», — проносится в голове шальная мысль. Но отступать поздно. Надеюсь, не разорюсь…

— В танцах я как-то не очень? — розовеет щёчками жертва моего эксперимента.

— Вам что-то мешает? — наклоняю голову набок и заглядываю в глаза. — Мы же не в балете. Потопчитесь рядом, остальную красоту исполнения возьму на себя.

Савелий дёргает Медведя за пиджак и смотрит на меня подозрительно:

— Миха, не ходи с ней. Она явно что-то задумала… И Танька моя пристально за вами наблюдает. Не к добру…

— Сава, ну что ты лезешь? — меня охватывает праведный гнев. Вечно этот зануда всю малину портит. — Сестра специально приехала к тебе на праздник, потанцевать захотела, ножки красивые размять, а ты друга жалеешь… Убудет с него, что ли? Ну, потопчется Потапыч рядом, полапает меня прилюдно. Всё народу развлекуха и зрелище…

Я хватаю Бурого за руку и тащу прочь, пока Лиза-подлиза не прилепилась паровозиком.

Она так недовольно пыхтит, будто я как минимум украла у неё любимые труселя, а не арендовала начальника на пару па.

Медведь следует за мной неохотно, то и дело спотыкаясь и цепляясь за спинки стульев, будто его ведут на плаху.

Но я же упрямая. Я же «коза безрогая», по мнению любимого брата.

И сердце у меня сейчас работает в авральном режиме, чтобы вывезти ту дичь, которую творю.

А ещё оттого, что рука у Бурого горячая и сухая, мозолистая. Качается, небось…

В голове сменяют одна другую картинки, где моя грудь уютно лежит в этой ладони, а я постанываю от удовольствия…

Добравшись до сцены, кричу диджею:

— Медляк, маэстро! Что-нибудь романтичное!

Мы встаём с Бурым в центр танцпола.

Укладываю его руку себе на талию, вторую держу крепко в своей, чтобы не сбежал.

Из колонок начинает литься моя любимая мелодия со времён школы — «Знаешь ли ты» МакSим.

Миша смотрит мне в глаза, и я тону в чёрном омуте его расширенных зрачков.

Диско-шар отбрасывает блики, вращается, мы тоже движемся, и я чувствую, как меня засасывает в воронку по имени Бурый.

Головокружение настолько сильное, что ноги не слушаются, в теле появляется такая лёгкость, будто я готова взлететь.

Сознание медленно гаснет, и последняя мысль, что меня посещает, исключительно о вреде алкоголя:

'Коньяк сегодня явно был лишним…

Это провал, Стелла…

Полный провал!'

* * *

Уберите кто-нибудь это мерзкое солнце с пляжа и дайте мне воды!!!

Отчаянно закрываю рукой глаза и шепчу сухими губами:

— Пить… Воды… Пожалуйста…

Хоть бы дождь пошёл, что ли…

Неожиданно мою голову приподнимают и подносят к губам стакан с прохладной жидкостью.

Господи, спасибо! Значит, я родила! У меня есть кому в старости напоить умирающую мать!

Но почему-то вода ужасно мерзкая. С привкусом лекарства. Ещё и шипит.

Похоже, я была не слишком хорошей матерью…

Открываю глаза и вижу перед собой Бурого. С голым рельефным торсом и противной ухмылкой на роже.

Это издевательство какое-то: предсмертный глюк слишком эротичен, а годы пролетели так незаметно, и я даже не потрогала эти бицепсы-трицепсы, кубики не посчитала…

— Давай, алкашня, приходи в себя, — бурчит вполне реальный Медведь и вливает в меня совершенно бесцеремонно обезбол.

— Мы не переходили на ты… — откидываюсь на подушку, когда лекарственный осадок в стакане проглочен и бесит меня крупинками не растворившейся таблетки на языке.

Но сил ругаться пока нет.

Только язвить…

Сцеживать яд по капельке…

Михаил Арестович, чёртов Арестант, если по-простому, ставит стакан на тумбочку и заваливается на кровать рядом.

Укладывает руку под голову и, глядя в потолок, произносит с довольной рожей:

— Ночью ты так стонала моё имя, что выкать уже поздно. Мы стали слишком близки.

Этот гад наклоняется ко мне и, поигрывая бровями, делает тонкий намёк на толстые обстоятельства:

— Слишком, Звезда моя…

Я медленно сползаю с подушки вниз и осторожно