Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

Женщина увидела меня сидящей и замерла.

Всего на одно мгновение.

Но мне этого хватило, чтобы понять: да, ее тоже застали не в том развитии событий, на которое она рассчитывала.

— Мирен, — произнесла она очень ровно. — Ты проснулась.

Не “слава богу”.

Не “как ты себя чувствуешь?”.

Не “мы так боялись”.

Просто констатация. Почти как досадная перемена в распорядке дня.

— Похоже на то, — ответила я.

Служанка позади нее тихо ахнула.

Женщина же лишь слегка приподняла бровь. Значит, не только мое пробуждение, но и мой голос сейчас ломали чей-то заранее отработанный порядок.

— Ты не должна вставать, — сказала она. — Лекарь предупреждал, что после такого приступа тебе нужен полный покой.

После такого приступа.

Удобная формулировка.

Слишком удобная.

— Как вас зовут? — спросила я.

Пожилой лекарь дернулся, будто я сказала что-то неприличное. Женщина тоже изменилась в лице — едва заметно, но я увидела.

— Ты не узнаешь меня?

— Нет.

Вот теперь тишина в комнате стала живой.

Опасной.

Потому что, кажется, никто здесь не был готов к самому простому и самому страшному: женщина, которую они почти похоронили, не просто открыла глаза. Она вышла из их сценария совсем.

— Я леди Эвелин, — сказала она после паузы. — Сестра твоего мужа.

Значит, не хозяйка дома. Но и не посторонняя.

Слишком уверенная. Слишком спокойная. Слишком привыкшая говорить в этой комнате как человек, которого обязаны слушать.

— А где мой муж?

Она посмотрела на лекаря. Лекарь — на нее. И в этом коротком обмене взглядами было больше правды, чем во всех их словах с момента моего пробуждения.

— Милорд был занят, — сказала Эвелин. — Я уже отправила за ним.

То есть нет. Не ждал у постели умирающей жены. Не примчался, услышав, что она открыла глаза. “Был занят”.

Хорошо.

Эта жизнь становилась все яснее и все хуже одновременно.

Лекарь шагнул ближе.

— Позвольте осмотреть вас, миледи.

Я отдернула руку, прежде чем он успел коснуться пульса.

— Сначала вы скажете, чем я болею.

Он моргнул.

Потом, как люди его склада делают всегда, когда хотят прикрыть неведение или ложь солидностью, поджал губы.

— У вас были тяжелейшие нервные истощения, слабость, приступы лихорадки, провалы сна, осложнения после…

Он тоже осекся.

Я смотрела на него и вдруг почти физически почувствовала, как в этой комнате слово “болезнь” давно уже превратилось в удобную ткань, которой накрыли что-то куда более уродливое.

— После чего? — спросила я.

Он молчал.

Эвелин вмешалась сразу:

— Тебе сейчас не нужны лишние подробности.

Вот оно.

Я впервые посмотрела на нее по-настоящему внимательно.

Не как на родственницу. Как на женщину, которой очень важно, чтобы я сейчас не начала задавать правильные вопросы.

— Мне нужны именно подробности, — сказала я.

Она улыбнулась.

Очень мягко.

Слишком мягко.

И именно от этой мягкости у меня по спине пошел холод.

— Мирен, ты долго была в тяжелом состоянии. Иногда тело просыпается раньше памяти. Это нормально. Главное — не пугать себя.

Нормально.

Не пугать себя.

Я узнала этот тон сразу, хотя никогда прежде его не слышала. Так говорят не тем, кого хотят успокоить. Тем, кого хотят удержать в мягкой клетке, пока они не начали видеть слишком отчетливо.

— А если мне страшно не от памяти? — спросила я. — А от вас?

Служанка у двери едва не уронила поднос с чистым полотенцем.

Лекарь кашлянул.

Эвелин же впервые за все время перестала выглядеть безупречно спокойной. Совсем чуть-чуть. Но мне и этого хватило.

Значит, я ударила туда, где под красивой вежливостью у нее уже живет не забота. Раздражение. Возможно, страх.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — сказала она тихо.

— А вы, похоже, слишком хорошо понимаете, что я начала спрашивать.

Тишина после этих слов была такой плотной, что я почти слышала собственное сердце.

И в этой тишине мне вдруг стало кристально ясно: женщина, в чьем теле я очнулась, была обреченной не потому, что ее убивала болезнь. Болезнью здесь удобно называли что-то другое.

Дверь снова открылась.

На этот раз в комнату вошел мужчина.

Высокий. Темноволосый. В темном сюртуке. Лицо резкое, красивое и такое холодное, что даже у меня внутри все на секунду натянулось, как струна. Не из-за его внешности. Из-за взгляда.

Он смотрел на меня так, будто видел не чудо и не спасение.

Проблему.

Очень серьезную проблему, которая только что открыла глаза раньше, чем ей было положено.

— Мирен, — сказал он.

И только тогда я поняла: вот он.

Муж.

Тот самый, ради которого эта женщина, возможно, жила, страдала, боялась — или уже давно умирала.

Я ждала хоть чего-то.

Тепла.

Шока.

Облегчения.

Злости.

Чего угодно живого.

Но в его лице было другое.

Почти неприкрытая тяжесть человека, которому моя смерть, вероятно, не приносила счастья — но моя жизнь теперь явно обещала слишком много неудобств.

— Похоже, я вернулась не вовремя, — сказала я.

Он не ответил сразу.

И от этого стало только хуже.

Потому что в молчании мужчин очень быстро слышно главное: он не знает, рад ли, что жена жива.

— Тебе нужно лежать, — сказал он наконец.

Та же фраза.

Тот же тон.

Тот же порядок.

Будто все здесь были сговорены не вокруг моего выздоровления, а вокруг одного удобного сценария, в котором я должна быть тихой, слабой и послушной.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне поднимается не просто страх.

Упрямство.

Очень холодное.

Очень ясное.

Если я действительно попала в тело обреченной жены, то умирать по их сценарию не собираюсь.

Ни за что.

— Нет, — сказала я.

Муж чуть нахмурился.

— Что?

— Я больше не буду лежать тихо, пока вы все решаете, когда мне удобнее умереть.

В комнате стало так тихо, будто даже огонь в камине перестал потрескивать.

Служанка у двери побледнела окончательно.

Эвелин выпрямилась еще сильнее.

Лекарь опустил глаза.

А мой муж смотрел на меня так, будто именно в эту секунду впервые понял: женщина, которую они уже приготовились оплакать, не просто выжила.

Она вернулась не той, кого они знали.

И это пугало их сильнее моей смерти.

Глава 2

Муж смотрел на меня так, будто моя смерть была удобнее моей жизни

После моих слов о том, что я больше не собираюсь лежать тихо, пока все вокруг решают, когда мне удобнее умереть, в комнате повисла та особая тишина, в которой люди уже не могут делать вид, будто все идет по заранее знакомому сценарию.

Лекарь опустил глаза.

Эвелин замерла с идеально прямой спиной,