Вкус серебра - Хелен Скотт

— А теперь?

— Теперь голос становится громче с каждой ночью. — Его изумрудные глаза впились в мои — отчаянные, ищущие. — Он знает обо мне то, чего никто не должен знать. Личные вещи. Тайны.

Я достала из сумки кожаный журнал и угольный карандаш.

— Опишите голос.

— Иногда мужской, иногда женский. Иногда… — Он запнулся, тяжело сглотнув. — Иногда звучит как мои собственные мысли, но неправильно. Искажённо.

Я делала пометки сокращениями, которым меня научила Мелора, символами, ничего не значащими для любого, кто мог бы случайно заглянуть мне через плечо.

— Физические проявления?

Вальтьер невольно коснулся левого предплечья.

— Я просыпаюсь с отметинами. Царапинами.

— Могу посмотреть?

Он помедлил, затем закатал рукав. Свежие царапины пересекали старые, образуя на коже решётчатый узор, одни уже покрылись коркой, другие оставались ярко-красными и воспалёнными. Явного рисунка они не складывались, но глубина говорила о приложенной значительной силе.

— Вы живёте здесь один?

— Слуги, разумеется. Но семьи нет, если вы об этом.

Дверь открылась. Служанка вошла с подносом, который дребезжал, несмотря на её явное старание держать его неподвижно. Серебряный чайный сервиз сиял в свете огня — чайник, чашки, сахарница, сливочник. Каждая поверхность отполирована до зеркального блеска.

У меня перехватило дыхание.

Девушка поставила поднос на низкий столик между нашими креслами и поспешно ушла, не дожидаясь разрешения. Вальтьер разливал чай руками, дрожавшими лишь едва заметно; жидкость в свете огня казалась янтарной.

— Сахар?

— Нет. Благодарю.

Я приняла тонкую чашку, не отрывая взгляда от жидкости внутри. Но чайник оставался на периферии моего зрения, его изогнутая поверхность отражала комнату в искажённой миниатюре. Я слегка повернулась в кресле, стараясь отвести взгляд, но всё же уловила. Там, где должно было быть моё лицо, серебро показывало лишь пустоту. Пустоту в форме женщины.

Мои пальцы сжались на чашке. Горячий чай плеснулся, едва не пролившись. Я осторожно поставила её на приставной столик, подальше от отражающих поверхностей.

Я удержала голос ровным — дисциплинированное спокойствие стоило мне одного выровненного вдоха.

— Расскажите о закрытых зеркалах.

Взгляд Вальтьера стал острым.

— Вы знаете закон.

— Я знаю, что закон требует их убрать или уничтожить. Накрывать их — это…

— Компромисс. — Он резко поднялся и зашагал к камину. — Это поместье принадлежит моей семье уже семь поколений. Эти зеркала — семейные реликвии. Бесценные. Я не стану уничтожать историю из-за суеверий.

— Запрет существует не без причины.

— Неужели? — Он резко обернулся ко мне. — Вы правда верите, что зеркала сводят людей с ума? Что само отражение опасно?

Я подбирала слова осторожно.

— Я верю, что то, чего люди боятся, обретает над ними власть.

— Дипломатичный ответ. — Его улыбка не несла тепла. — Но не честный.

Я раскрыла сумку и с привычной ловкостью достала флаконы и свёртки.

— Корень валерианы для сна. Экстракт луноколокольчика для ясности ума. Белый шалфей, чтобы сжигать перед сном — дым помогает успокоить беспокойные мысли.

— Мысли. — Он снова рассмеялся тем же пустым смехом. — Вы думаете, я это воображаю.

— Я думаю, вы истощены, напуганы и изолированы в доме, полном запрещённых предметов. — Я начала отмерять сушёные листья в ступку. — Разум создаёт собственных демонов, если дать ему достаточно темноты для работы.

— Тогда объясните это.

Он широким шагом подошёл к самому большому задрапированному зеркалу и схватил горсть чёрной ткани.

— Лорд Вальтьер, не —

Он рванул. Ткань опала, словно вода, открывая богато украшенное зеркало не меньше двух метров высотой. Серебряная рама извивалась резными змеями; их чешуя была проработана так подробно, что в мерцающем свете, казалось, будто она движется. Само стекло на первый взгляд казалось чёрным — словно не отражало ничего.

А потом внутри него что-то пошевелилось.

Я медленно поднялась, всё ещё сжимая пестик в руке. Движение в зеркале не совпадало ни с чем в комнате. Оно волновалось. Змеилось. Слишком большое, чтобы уместиться в раме, и всё же каким-то образом идеально вписывалось в её границы.

— Каждую ночь, — прошептал Вальтьер. — Каждую ночь оно зовёт меня.

Знакомое движение пестика по ступке удерживало меня в реальности. Это не простое наваждение. Валериана и луноколокольчик бесполезны. Что в этом стекле? Я заставила себя сосредоточиться на растирании трав.

— Как давно вы его слышите? — Мой тон оставался клиническим, хотя пульс грохотал в горле.

— Три недели. С новолуния.

Ступка под моими руками начала теплеть. Я добавила сушёный серебряный лист — не из-за его лечебных свойств, а потому что что-то глубоко в памяти настаивало: это поможет. Мои руки двигались без осознанного контроля, добавляя ингредиенты, которые я не могла назвать, но каким-то образом знала.

— Кто-нибудь ещё его слышал?

— Слуги больше не входят в эту комнату. За редким исключением. — Я решила, что он говорит о той служанке, которая только что сбежала. Теперь было понятно, почему чай разливал не она.

Смесь в ступке начала мерцать, приобретая перламутровый оттенок, никак не связанный со светом огня. Я перелила её в стеклянный флакон и добавила три капли дистиллированной воды. Жидкость стала серебристо-белой, словно лунный свет, заключённый в кристалл.

— Выпейте это перед сном. Всё целиком.

Я протянула флакон. Когда Вальтьер потянулся за ним, по комнате проскользнул шёпот. Не от него, не от потрескивания огня и не от ветра за окнами.

Из-за раскрытого зеркала.

— Ауреа…

Флакон выскользнул из моих пальцев. Резкий треск стекла о камень. Серебряная жидкость растеклась по полу узорами, похожими на ртутную вязь, символы, которые что-то значили… если бы только я могла вспомнить — что именно. Она двигалась неестественно.

Я не могла пошевелиться. Шёпот отзывался в костях — знакомый, как собственное сердцебиение, и чужой, как тёмная сторона луны. За чёрным стеклом зеркала змеевидное движение усилилось, прижимаясь к поверхности, словно проверяя границу между мирами.

— Ауреа… — Голос прозвучал снова — уже не из зеркала, а из самой растекающейся жидкости. Серебро начало писать, выводя дуги и знаки, от которых у меня слезились глаза, стоило попытаться проследить их.

Вальтьер уставился на меня; краска уходила с его измождённого лица.

— Оно знает вас. — Его голос сорвался. — Голос… он никогда раньше не произносил ничьего имени. Только моё.

Свет огня внезапно потускнел. Пламя сжалось до голубых язычков, хотя поленья оставались целыми. Мороз начал расползаться по окнам от углов к центру, и моё дыхание вырывалось белыми облачками, которых не должно было быть в комнате с горящим камином.

За поверхностью зеркала змеевидная тень придвинулась ближе, и на одно ужасающее мгновение мне показалось, что я увидела её глаза — мерцающие