Пекарня маленьких радостей - Фиона Сталь

На пороге стоял маленький заспанный мальчик. Тот самый, из воспоминания. Ему было лет семь, не больше. Худенький, в длинной, до колен, рубахе и заплатанных штанишках. Большие, испуганные глаза, такого же серого цвета, как у моего нового лица, смотрели на меня с тревогой. Светлые волосы были взъерошены после сна. Он стоял, босой, на холодном пороге и ежился.

Он сделал крошечный шажок ко мне.

— Мама? — его голос был тоненьким и дрожащим. — Ты плачешь?

«Мама».

Это слово ударило под дых сильнее, чем отражение в бочке. Это… мой сын? Нет, ее сын. Сын Элис. Вспышка памяти — новое имя, чужое, но теперь мое. Элис.

Я смотрела на него, и паника боролась во мне с жалостью. Этот ребенок был напуган. Он был один. И он смотрел на меня, как на единственную свою защиту в этом мире.

Я медленно поднялась, отряхивая грязь с юбки.

— Нет, милый, — мой голос все еще был чужим, но я постаралась сделать его мягче. — Я не плачу. Просто… задумалась. Ты замерз, иди в дом.

Я подошла и осторожно взяла его за плечи, направляя обратно в промозглую комнату. Его тельце под моими пальцами было таким хрупким, костлявым. Он дрожал.

— Ты голоден? — спросила я, и вопрос вырвался сам собой. Первый, самый главный инстинкт. Накормить ребенка.

Мальчик молча кивнул, не поднимая глаз. Он шмыгнул носом.

— Да, мама. Очень.

Я оглядела пустую комнату. Пустой стол. Холодный очаг. И этого маленького, голодного мальчика.

Отчаяние, которое до этого было абстрактным ужасом, обрело конкретную, осязаемую форму. Форму пустого живота этого ребенка.

В голове звенело. Воспоминания путались, накладываясь друг на друга. Но одно я знала точно. Я не могу просто сесть и умереть здесь от голода и тоски, как, видимо, сделала предыдущая хозяйка этого тела. Я не она. И я боролась за свое место под солнцем всю свою жизнь.

И теперь у меня есть ещë и голодный ребëнок.

— Хорошо, — я решительно выдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Сейчас я что-нибудь придумаю. Как… как тебя зовут?

Я осеклась, поняв, какую глупость спросила. Мать не может не знать имени своего сына.

Мальчик поднял на меня удивленные, полные слез глаза.

— Мама, ты что? Я же Тобиас. Ты забыла?

Его губы задрожали. Кажется, он сейчас расплачется.

— Нет, конечно, нет, Тоби, — я быстро присела перед ним на корточки, заглядывая ему в лицо. — Конечно, я не забыла. Просто… голова болит. Очень сильно.

Я коснулась своего виска, и это была чистая правда. Боль никуда не делась.

Он немного успокоился, поверив мне.

— Тебе плохо?

— Уже лучше, — соврала я, заставляя себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой и жалкой. — Так, Тобиас. Нам нужно раздобыть еды. Посиди здесь тихонько, хорошо? Я сейчас вернусь.

Он кивнул, забился на одну из табуреток и обхватил колени руками. Маленький, одинокий комочек страха и надежды.

А я… я стояла посреди этой убогой комнаты, в чужом теле, с чужим ребенком, без единой монеты и с единственной мыслью, бьющейся в голове, как набат:

Я должна его накормить!

Глава 2

«Я должна его накормить».

Эта мысль вытеснила все остальные. Панику, шок от перемещения в другое тело, страх перед неизвестным — все это отошло на второй план перед лицом простого, первобытного инстинкта. Передо мной сидел ребенок. Её… мой… наш сын. И он был голоден.

— Так, Тобиас, — я поднялась с корточек, стараясь говорить бодро, словно у меня был четкий план действий, а не звенящая пустота в голове. — Помоги мне. Где у нас… где мама обычно хранит деньги?

Я задала вопрос как можно более небрежно, будто просто забыла из-за головной боли. Тобиас посмотрел на меня с недоумением, которое быстро сменилось привычной для него, как я начала понимать, тоской.

— Деньги? — он пожал худенькими плечами. — В кошельке. Он в сундуке, мама. Но там… там же ничего нет. Ты сама вчера говорила.

Сердце ухнуло вниз. Вчера. Что было вчера? Что говорила и делала настоящая Элис перед тем, как… уйти? Но сейчас было не до рефлексии. Нужно было проверить.

— Все равно, давай посмотрим, — я подошла к темному сундуку в углу. — Может, я что-то упустила. Голова совсем не варит.

Тяжелая крышка поддалась со скрипом, от которого заложило уши. Внутри лежало несколько тряпок, которые, видимо, служили одеждой. Пара залатанных рубах, еще одна юбка, грубее и темнее той, что была на мне, и какая-то теплая накидка из свалявшейся шерсти. На дне, под всем этим барахлом, лежал маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком.

Я вытащила его. Развязав узел, я вытряхнула содержимое себе на ладонь.

Ничего.

Абсолютно. Ни одной самой мелкой монетки. Только пыль и пара сухих крошек неизвестного происхождения.

— Я же говорил, — тихо сказал Тобиас за моей спиной.

Я сжала пустой кошелек в кулаке, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Хорошо. План А провалился. Деньги — это роскошь. Нам нужна еда. Просто еда.

— Ладно, не беда, — я заставила себя развернуться к нему с ободряющей улыбкой. — Тогда приготовим что-нибудь из того, что есть. Где у нас мука? Овощи?

Я направилась к занавеске в другом углу комнаты, за которой, по логике, должна была находиться кладовка или что-то вроде того. Тобиас молча поплелся за мной.

За занавеской оказалась неглубокая ниша с несколькими полками. И зрелище, открывшееся мне, было еще более удручающим, чем пустой кошелек. На полках стояло несколько глиняных горшков. Я заглянула в первый — пусто. Во второй — пусто. В третьем, на самом дне, белела горстка муки. Может, с мою ладонь, не больше. Рядом в плетеной корзинке лежали две сморщенные луковицы и одна полусгнившая репа. На крюке висел пучок каких-то сушеных трав, источавших слабый пряный аромат.

Вот и все. Весь наш провиант.

В моей прошлой жизни, в моей пекарне, я бы выбросила такие продукты, не задумываясь. Сгнившую репу — в мусор. Муку, которая лежала в открытом горшке, — туда же. А здесь… здесь это было наше единственное достояние. Наш завтрак. Возможно, и обед с ужином.

Меня накрыла волна такого отчаяния, что захотелось сесть прямо на земляной пол и завыть. Это было не просто бедность. Это была нищета. Абсолютная, беспросветная, липкая, как грязь под