Фейридейл - Вероника Ланцет

Качая головой в ответ на его маленькую шалость, зажимаю конверт под мышкой и возвращаюсь в свою комнату, расположенную в крыле для персонала.

Школа-интернат Сент-Рассел – одна из лучших в стране, и хотя моя должность требовала проживания на территории, я с радостью выполнила условие – мне все равно больше некуда было идти.

Добравшись до коридора, подхожу к третьей двери и трижды осторожно стучу.

Я делю комнату с Эллисон, еще одной учительницей, которая начала работать одновременно со мной. Жить всего с одним человеком – невероятное везение.

В детстве я всегда спала в одной спальне с мамой, а после ее смерти, когда мне было десять лет, попала в приют. Там в комнатах одновременно проживали по восемь или десять человек. И по сравнению с этим апартаменты в Сент-Расселе великолепны.

– Входи, – доносится дрожащий голос Эллисон.

Я открываю дверь, и Эллисон ворочается на кровати, пытаясь встать.

– Нет! – тут же выкрикиваю я. – Не вставай из-за меня.

– Такое чувство, что ты видишь меня только в постели, – сухо говорит Эллисон, и ее губы изгибаются в улыбке.

– Ты же не виновата, что подхватила грипп. – Я бросаю конверт на свою кровать и приближаюсь к ней. Прикладываю руку к ее лбу, проверяя температуру. – Жар спал, – сообщаю я, но замечаю, что у нее потрескались губы. Поворачиваюсь к прикроватному столику, наливаю ей воды и протягиваю стакан. – Теперь нужно больше пить, и будешь как новенькая.

– Что бы я без тебя делала? – Эллисон улыбается, качая головой. – Тебе следовало устроиться медсестрой, а не учительницей английского. Всем уже известно о твоем даре целителя.

– Ты же знаешь, это невозможно. – Я слегка краснею от ее похвалы. – У меня нет нужной квалификации.

Мне очень повезло, что сестры из сиротского приюта, в котором я выросла, оплатили мое обучение, а по окончании курса успешно определили в Сент-Рассел.

Без них я бы никогда не стала той, кем являюсь сейчас, и я бесконечно благодарна им за все, что они для меня сделали, особенно сестрам Мэри и Анне. С самого начала они были моими главными помощниками, помогая мне добиться успеха, даже когда обстоятельства были против меня.

– Не представляю никого лучше тебя. Даже после всех лекарств доктора температура продолжала держаться, но после твоего чая тут же спала.

– Наверное, просто повезло. – Я улыбаюсь, разглаживая ее одеяло по краям кровати.

Меня всегда привлекали медицина и искусство врачевания, и я даже подумывала о карьере в этой области. Но не смогла отказаться от предложения сестер, зная, сколько средств и усилий они потратили на меня за все эти годы. Поэтому продолжила преподавать. Насколько мне нравится готовить чаи и настойки, настолько же сильно я люблю проводить время с детьми и рассказывать им о чудесных книгах.

Как ни посмотри, не могу отделаться от мысли, что мне постоянно сопутствует удача.

– Что это? – Эллисон указывает на конверт.

– О, совсем забыла. Я получила письмо, – с энтузиазмом отвечаю я. Мне некому слать письма, кроме сестер, так что оно, вероятно, от них.

– Завидую. Эти твои монахини относятся к тебе лучше, чем моя собственная мать ко мне, – ворчит Эллисон, но не со злым умыслом.

Сестра Мэри всегда отправляет мне ткани, чтобы я могла сшить себе какую-нибудь одежду, в то время как сестра Анна каждый месяц присылает новую книгу. Это их способ дать понять, что они всегда думают обо мне. В ответ я обязательно отсылаю им настойки, которые готовлю из местных растений.

– Они милые, правда? – Я рассеянно вздыхаю. Несмотря на то что я осиротела в столь юном возрасте, считаю, мне невероятно повезло. У меня есть работа и люди, которые обо мне заботятся. Есть крыша над головой, постель и теплая еда. Как ни посмотри, я живу лучше многих, а это определенно больше, чем могут похвастаться некоторые люди.

Возможно, именно поэтому неохотно признаю, что мне чего-то не хватает.

Я люблю и любима, но в моем сердце словно зияет невидимая дыра, из которой постоянно сочится кровь.

И с этим чувством я прожила всю свою жизнь – будто мне не хватает части моего существа. Но в этом я никому никогда не признавалась, боясь показаться неблагодарной, а это мне совершенно чуждо.

Мне просто… неспокойно.

Натянуто улыбаясь, сажусь на кровать, выдвигаю ящик и роюсь в нем в поисках ножа для писем. Осторожно надрезаю верхнюю часть конверта, просовываю руку внутрь и достаю содержимое.

Мои глаза расширяются, когда я обнаруживаю три разных конверта поменьше – один очень толстый и два тонких, а также футляр для драгоценностей.

– Это от монахинь? – спрашивает Эллисон.

Я медленно качаю головой, моргая, и снова переворачиваю конверт, чтобы найти имя и адрес отправителя, но ничего нет.

– Тогда от кого?

– Не знаю, – тихо отвечаю я.

Любопытство берет надо мной верх. Сперва я открываю самый толстый конверт, и при виде зеленых банкнот у меня перехватывает дыхание. Вытащив их, я потрясенно смотрю на пачку наличных. Никогда в жизни не видела столько денег.

– Дарси, это…

– Кто мог столько прислать? – шепчу я, не в силах отвести взгляд от денег.

Эллисон приходит в себя быстрее. Она приближается ко мне, садится на кровать и пересчитывает банкноты.

– Здесь тысяча, – шепчет она, и благоговение в ее голосе отражает мое собственное. – Одна тысяча долларов, Дарси. Четверть того, что мы зарабатываем за год.

– Но как…

– Проверь остальные, – указывает Эллисон на два оставшихся письма.

Я открываю второй конверт, используя нож, и достаю аккуратно сложенное письмо и что-то похожее на билет на поезд.

– Ну? Что там написано? – нетерпеливо спрашивает Эллисон, пока я просматриваю содержимое письма.

– Оно от некоего мистера Воана. Юриста, – бормочу я, не веря своим глазам. – Он утверждает, что пишет от имени моего биологического отца, Лео Пирса, который… – неловко сглатываю, – недавно скончался.

– Твой биологический отец? – Она хмурится.

Я уже рассказала ей, что никогда не знала отца. Мать о нем даже не упоминала, а на все мои вопросы отвечала, что он был плохим человеком.

– Это еще не все, – шепчу я, облизывая губы. – Он требует моего присутствия на похоронах, которые состоятся через три дня, и на оглашении завещания, поскольку я в него вписана. Но для этого нужно приехать в родной город отца – Фейридейл.

– Фейридейл, – хмуро повторяет Эллисон. – Никогда о таком не слышала.

– По-видимому, это где-то в Массачусетсе, – говорю я, рассматривая билет на поезд.

На нем указано «Бостон – Фейридейл» и открытые даты с двадцать восьмого по тридцать первое