Сердце и порох - Э. Б. Голден

Скоро. Там, за морем, я стану свободной. Но туда сначала нужно добраться.

Сосредоточившись на ниточке иллюзии сразу за сердцем, я напрягла ее, словно мышцу. Представив себе новое лицо – и потянула за нее. Моя кровь вскипела. Кожу стало покалывать, кости затрясло, а лицо в зеркале начало меняться. Когда я закончила, плавный изгиб молочно-бледной челюсти обрамляли темные волосы с парой седых вкраплений. Под левым глазом проступило несколько веснушек.

Теперь я была ткачихой. Здоровой, целой, живой.

Пора было купить себе билет с этого острова.

Сцена вторая

Фирин

Тогда

Мой отец преображался с каждым восходом солнца. И каждый раз для меня, ребенка, запертого в стенах без окон, самой важной целью становилось как можно быстрее узнать, кем он был на этот раз.

Однажды утром, когда мне было шесть, а может быть, семь, я выбралась из колючих объятий горы одеял, служивших мне постелью, и стала на ощупь пробираться к выходу сквозь вешалки с костюмами, болтающимися под потолком, подобно подвешенным трупам. Типичный для округа Зет многоэтажный дом скрипел, наполненный звуками раннего зимнего утра: в соседней квартире шептались мальчишки, сверху кто-то метался туда и сюда, вдали смеялась пьяная уличная толпа.

Я замерла, коснувшись пальцами ледяной задвижки, и представила себе ждущую за дверью картину. Там мерцала газовая лампа, не освещая ничего, кроме отцовского лица, словно весь мир был холстом, а он – пятном краски на нем. Меня мог встретить крючконосый пират, усатый бизнесмен или тощий трубочист. Пальцы ног стремительно леденели в порванных носках, а я лишь молилась, чтобы на этот раз отец был в каком-нибудь из своих безопасных образов, а не в том, который так меня пугал.

Приоткрыв дверь, я выглянула наружу. В отблеске золотого света сияло странное округлое лицо. Я замерла. Этот образ был мне незнаком.

– Доброе утро, милая, – сказал отец, сидя за нашим столом, и повел своими новыми усами.

На полосатом пиджаке блестела цепочка часов, а под рукой примостился небольшой цилиндр. Шикарные детали мужского костюма кого-то из управляющего класса. В этих прокуренных стенах он выглядел слишком чистым, слишком чинным на фоне пустой корзины из-под пайков. Но папа вообще редко казался на своем месте в нашей квартире, какое бы лицо ни надевал.

Я посмотрела ему в глаза. Они были тускло-карего цвета, как и мои. Иллюзия не могла менять цвет радужки, так что я всегда искала в них другие знаки: отблеск злости, вспышку нестабильности, туман покоя. Но тем утром они мерцали чем-то новым и странным. Мои пальцы сжались на дверном косяке.

– Кто ты? – спросила я.

Улыбка на лице необычной новой личности смягчилась.

– Меня зовут мистер Финвейнт. А ты сегодня Афина, моя дочь.

Закружилась голова. Вот оно. Я тренировалась так долго, что уже сама не помнила, когда начались мои тренировки, и вот наконец-то он был готов взять меня с собой.

Я не пошевелилась, и папа встал и обошел стол. Когда он присел передо мной на корточки, я отшатнулась, но он взял меня за руку, да так нежно, что я поежилась.

– Пора, Фирин, – сказал он, доставая из кармана синюю ленту управляющего класса.

Согласно ставскому режиму, все зарегистрированные жители города были обязаны носить ленты-браслеты, отмечающие их класс. У нас с отцом регистрации не было, зато имелись ленты всех цветов.

Повязав браслет мне на руку, он задрал рукав моей ночной рубашки, обнажив тонкий шрам в форме креста на плече:

– Что это такое?

– Моя иллюзорная метка. – Этот шрам давал нам способность менять свое лицо. Помимо цвета глаз, это было единственным, что я унаследовала от отца, и единственным, что иллюзия не могла изменить.

– И?

– Ни ее, ни мои иллюзии никогда и никому не показывать, – отчеканила я.

Это было первым отцовским правилом. Всего их у него было десять, и я их уже давно выучила наизусть. Но это было самое важное.

– Именно. – Он опустил мой рукав. – Знаешь почему?

– Потому что люди захотят причинить нам вред.

– Точно. Если люди узнают, что мы можем делать то, о чем они слышали лишь в легендах, они захотят либо использовать тебя, либо убить. Понимаешь?

Я не понимала, потому что эти самые легенды отец мне ни разу не рассказывал, да и выходить из квартиры мне было нельзя, но я все равно кивнула.

– Покажи.

Закрыв глаза, я поискала в себе нечто похожее на веревку где-то рядом с сердцем. Представила себе, как мои мышиного цвета волосы становятся черными, и напрягла мышцы груди, натягивая нить, как учил отец. Тепло разлилось по венам, раскалило мои ребра, хлынуло по костям. Когда макушке стало щекотно и я открыла глаза, на моих костлявых плечах лежали пышные смоляные кудри Афины.

Усы отца дрогнули в улыбке: зрелище столь же редкое, как и звезды на затянутом дымом небе Луисонна.

– Держать сможешь?

– Да.

Всю жизнь, что я себя помнила, я тренировалась каждый день и держала свои трансформации часами, надеясь, что однажды он возьмет меня с собой. В ледяной пучине той зимы я уже почти было сдалась. Но вот он был передо мной, мистер Финвейнт, и наконец-то наступил день моего экзамена – по результатам которого станет ясно, готова ли я помогать ему, или же мне предстоит и дальше месяцами безвылазно сидеть в комнате.

Я не собиралась проваливать эту проверку.

Так как иллюзии хватало только на кожу и кости, отец все утро потратил на мою подготовку. Тер меня мочалкой, пока моя кожа не начала гореть, а ногти не стали абсолютно чистыми, нарядил в самый красивый костюм из наших запасов и натянул капюшон на волосы.

Два часа спустя он провел меня вниз по винтовой лестнице нашего дома на задыхающиеся от угольной пыли улицы Дна – района округа Зет, куда ставы сгоняли всех жителей без лент, словно свиней в слишком тесный загон.

Под кроваво-красным небом отец вел меня по узкому переулку между покосившимися многоэтажками и гниющими пристройками. За исключением пары раз, когда он позволял мне оттащить наш ночной горшок к каналу, я не появлялась на улице с самого лета. Тогда, в жутко жаркий день, он взял меня с собой в порт, где стояли корабли с континента. Весь день он учил меня, на кораблях какого типа перевозят какой товар. Я помнила