Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур

Про мужа ее, Владимира, я думать не любил. Пустой человек, хоть и с положением. Анна с ним маялась, я видел. Ну, ничего. Вот приехала и поговорим.

Я пошел к дому, опустив Сережку на землю, но руку его не выпуская. По дороге встречались работники: кто вез на телеге сено, кто шел с поля, кто просто окликнул, поздоровался. И каждый с уважением, но без подобострастия. Свои. Не барин, а председатель. Не помещик. Свой.

И это, пожалуй, было главным, что мы с Лизой построили за эти семь лет. Не теплицы, не поля, не кооператив. А вот это: свои.

Глава 2. Чай на веранде

Глава 2. Чай на веранде

(Лиза)

Я застыла в дверях с подносом в руках и несколько секунд просто наблюдала. Двор был залит солнцем, но на веранде царила приятная тень. Все лучше, чем в душных комнатах. Лето в этом году выдалось знатное. Жаркое, щедрое, пахнущее травой и нагретой за день землей.

Аня сидела в плетеном кресле, а на коленях у нее устроилась Машенька, наша доченька с Николаем. Сестра Коли примеряла племяннице свою дорожную шляпку: большую, с полями, украшенную смешными искусственными вишенками. Маша вертелась и заливалась счастливым хохотом. Аня смеялась вместе с ней, но в ее улыбке мне почудилась легкая грусть.

Какая же она все-таки красивая. Та же порода, что и у Коли: светлые глаза, тонкие черты. Но в Ане больше мягкости, столичного лоска. Одета по последней моде: светлое платье с кружевами, хотя в деревне это смотрелось почти неуместно, как райская птица среди воробьев. Но глаза выдавали. За этой внешней легкостью – усталость. Надлом.

Бедная Аня. Как она с этим живет?

Я перевела взгляд на дочку. Вся в отца: темные глазенки, твердый, упрямый взгляд. Но улыбка мамина, и кокетства в ней хоть отбавляй. Папина радость. Коля души в ней не чает и даже не скрывает этого, балует дочь как может.

А Сережа... тот в деда пошел, серьезный. Так говорит Коля. Сама я свекра не застала. Он умер незадолго до моего появления в этих краях, в этом времени. Шесть лет Сергею, а уже с отцом по полям ходит, вопросы задает, во все вникает. Гордость.

Семь лет. Всего семь лет пролетело, но как один день.

Когда Аня приезжала в первый раз – на рождение Сережи – она была другой. Колкой, настороженной. Смотрела на меня как на самозванку, захватчицу. А теперь... теперь мы почти сестры. Как же все меняется.

Коля тогда прислушался ко мне. Поверил. Если бы не он, если бы не его доверие...

Я так и не решилась сказать правду. Все еще боялась. Прикрывалась «снами», которые сбывались. Хорошее слово – сны. Все, что я знала о будущем, я называла снами. И Коля верил. Или делал вид, что верил. Но как сказать правду? Как объяснить, что я не отсюда?

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, и шагнула вперед.

— Осторожно, горячее! — предупредила я, ставя поднос на стол.

Машенька тут же оживилась.

— Ой, можно мне? — спросила она звонко, уже протягивая руку к печенью.

Аня ловко перехватила ее, чтобы та не смахнула чашки и отдала одно печенье, шутливо грозя пальцем:

— Ах ты, маленькая сластена! Перебьешь аппетит перед обедом.

Маша довольно схватила угощение, но есть не стала: зажала в кулачке и с любопытством уставилась на меня:

— А что на обед? Мавра вкусное готовит?

Я улыбнулась и села в соседнее кресло.

— И правда, — Аня повела носом, принюхиваясь к запахам, доносившимся из кухни. — Мавра опять колдует? Я еще с порога почувствовала. Опять что-то новенькое?

— Сюрприз, — подмигнула я. — Не буду портить. Но обещаю: будет не хуже столичных деликатесов.

Аня рассмеялась:

— Ты меня балуешь. И себя не жалеешь. С утра на ногах, с детьми, с хозяйством... Где ты только силы берешь?

Я только плечами пожала. Силы? Они сами откуда-то брались. Наверное, от счастья.

Мавра за эти годы стала настоящим виртуозом. Я потихоньку, как бы невзначай, подкидывала ей идеи из своего мира. Сегодня на обед – заливное из судака. Блюдо, которое в глубинке 1913 года редкость, особенно такое прозрачное, как слеза.

Я как-то объяснила Мавре главный секрет: бульон нужно варить на малом огне, чтобы ни разу не закипел ключом. И обязательно снимать пену: всю, до последней крупинки. А потом, когда бульон готов, сделать «оттяжку»: взбить белок и влить в горячее, чтобы он собрал на себя всю муть.

Мавра сначала не верила, говорила: «Да откуда ж ему прозрачным-то быть, если мы всегда студень варили, и ничего». Но попробовала и теперь у нее заливное получалось такое, что любо-дорого посмотреть: рыбу укладывает узорами, украшает зеленью и крутыми яйцами. Для деревенской кухарки – высший пилотаж.

И кое-что еще готовит на обед, вот Аня удивится...

Из дома вышла Пелагея. Увидев нас, она привычно нахмурилась, но я-то знала, что это лишь маска.

— Машенька, иди ко мне, — сказала она, и в голосе ее не было строгости, только забота. — Не мешай маме с тетей разговаривать. Вон, пойдем во двор, папу встречать. Сережа уже за ним побежал, скоро будут.

Я смотрела на нее и в который раз ловила себя на мысли, что годы над ней будто не властны. Все такая же: осанка прямая, взгляд острый. Седых волос прибавилось, но глаза по-прежнему молодые. Для нее наши дети – вторые «барчата». Первыми были Коля с Анной, теперь его дети. Она их обожает и тиранит с равной силой. И никто не посмеет сказать, что Пелагея не член семьи.

Сколько же она для нас сделала. И нянька, и экономка, и просто... мать. Для всех нас.

Маша сначала закапризничала, не захотела уходить. Но Пелагея ловко переключила ее внимание:

— Пойдем, покажу, где цыплята гуляют.

Маша тут же оживилась, глаза ее загорелись.

— А можно я одного поймаю? Я осторожно!

— Поймаешь, — пообещала Пелагея. — Если будешь слушаться.

Маша соскочила с Аниных колен, положив печенье не стол и, бросив на ходу: «Я потом доем!», бойко побежала к Пелагее, на бегу забрасывая ее вопросами про цыплят.

— Ну вот. Остались одни, — Анна откинулась в кресле, задумчиво глядя вслед Пелагее