Шмотки. Роман из мира моды - Кристин Орбэн

Старые платья – это кожа, протез, индивидуальность, переливание крови, прививка, привой, то, что я обожаю и могу заимствовать у других. Порой достаточно сущего пустяка, чтобы перемениться: папка для бумаг, платье haut couture, сумочка, прическа, буйство прядей, помогающее внушить себе уверенность, сообразительность, чувствительность, даже слабости, те, что скрывают, и те, что хотят продемонстрировать.

Одежка – это одна из составляющих создания нового, прежде всего для того, чтобы от одежды исходило мое излучение. Я читаю по шмоткам, как другие по марке кофе, я сравниваю, теоретизирую, размышляю. Я предпочту уродину в бюстье от именитого кутюрье красавице в топе от «Кокай». Шик и обаяние можно купить. Вот подлинная справедливость. Шмотки похожи на бумажные носовые платки, они осушают слезы.

Я бросила работу. Мне разонравились люди, заваленные работой, всегда одетые в серые костюмы или черные костюмы, разонравились ежедневники, до отказа забитые деловыми встречами, где уже нет места для жизни, для тоски, для концентрических кругов, которые я готова выводить до бесконечности, разонравились праздные офисы – с меня хватит; когда я выхожу из принадлежащей мужу архитектурной мастерской в Пюто, мне кажется, что весь свет насмехается надо мной.

Моя вселенная уже не та, в которой существуют часы работы бутиков, вечный стресс и препирательства с клиентками у Шанель, моя вселенная – ничто, тряпка, и это с давних пор, со времен кукол Барби. Это ничто я получила в наследство от матери вместе с двумя комодами в стиле Людовика XV, набитыми беретами из бархата.

Я взрослела, опираясь на это «ничто».

Я могла бы сказать: ничто – это много.

Это отлично, ничто – это все, без излишеств, без выбросов, без неврозов, десятилетиями накапливавшихся в дочерях от матерей.

Это несколько головокружительно, нужно обладать мужеством, чтобы противостоять этому; ничто – это так же грандиозно, как полет в стратосфере или двадцать тысяч лье под водой.

Ничто – это те далекие края, где все мы рано или поздно встретимся.

Без корней, без семьи, без традиций – я свободна, как свободны сироты; тем, что я есть, я обязана лишь себе, я это сознаю. Когда я покупаю что-либо, в меня входит крупица внешнего мира, крупица чуда, частица Спасителя, это как глоток свежей воды, изливающийся в пересохшее горло. Ни дня без покупки, каждую я записываю в тетрадь в клеточку; это моя книга, мой дневник, он называется «Блокнот для записи покупок». Если открыть его на записи от 7 марта, за три дня до обеда в Ламорлэ, в заповеднике снобов, можно увидеть следующее:

– чулки в сеточку;

– крем; продолжительность действия 8 часов;

– черные заколочки для волос;

– белье от Диора, кружевные трусики и бюстгальтеры с едва заметной вышивкой, с арабесками, вытравленными на ткани, как татуировка на коже;

– кошелек черного бархата, расшитый перьями и позолоченными резными шариками;

– черно-белый костюм, модель Тома Форда для Ива Сен-Лорана.

В моих воспоминаниях 7 марта – это хороший денек, полный волнений, особенно я волновалась, когда, вернувшись к себе, вскрывала пакеты с покупками. Это вершина дня, ну как подъем по лестнице для влюбленных, направляющихся к алтарю, насколько я могу себе представить.

Устроившись на диване, в блаженном одиночестве, к которому располагает эгоистическое удовольствие, я вдруг вспоминаю про соседа моего деда: тот во время войны тщательнейшим образом сохранял свою утреннюю мочу в прозрачных банках с наклеенными этикетками.

Образчики мочи за семь лет – вот это коллекция!

Четырежды по тридцать пять метров выстроенных по линейке баночек, наполненных желтоватой непрозрачной жидкостью, с годами высветляющейся или сгущающейся, поди знай! Подобно тому как этот сумасшедший коллекционировал свою мочу, я коллекционирую шмотки. Я помещаю их в чехлы и так же, как он, наклеиваю этикетки.

Звонит телефон. Кто это? Бог? Мой бывший муж? МТЛ? Сосед-философ? Я провожу время, витая в фантастических грезах, и, когда на берег моих грез высаживается реальность, мне становится неловко, я попросту не знаю, что с ней делать.

Реальность я переживаю урывками, у себя, в своей пещере, в одиночестве, на свой лад, сдабривая ее неизбежными мечтаниями, стремясь смягчить ее и контролировать. Ныне я не готова столкнуться с ней лицом к лицу, я не одета, вчерашняя одежда не развешена на плечиках в шкафу, блузка, юбка, пояс валяются на кровати; я замечаю этот беспорядок, но обхожу их стороной, жизнь моя раздергана на отдельные нити, я теряю управление.

В моем шкафу ряды черных вешалок со скругленными, оклеенными бархатом плечами, снизу по сторонам маленькие крючки для юбок. Для брюк другой вариант, похожий, но вместо крючков зажимы.

Я надеваю блузку на плечики, как на себя, застегиваю пуговицы, вешаю юбку, а затем закрываю чехол на молнию.

Прощальный ритуал: я не надену больше этот ансамбль, он исчерпал себя за один этот день.

На приготовленной по такому случаю этикетке я надписываю: костюм от Ива Сен-Лорана, в память об МТЛ, Ламорлэ, 10 марта... Затем я стягиваю низ пластикового чехла бечевкой, привесив к ней этикетку, похожую на ту, что свисает обыкновенно с большого пальца на ступне трупа в холодильнике морга.

Потом, с костюмом в руках, я направляюсь к кладбищу – все же мертвецы не столь грустны; здесь, в моем шкафу, как и на Пер-Лашез, есть те, чья жизнь была бесконечно монотонна, и другие, чья жизнь была прекрасна.

Моя странная квартира всего лишь огромная вешалка, поделенная на три части: моя спальня – это собственно магазин; столовая – музей, а еще есть кладбищенская гостиная – здесь властвуют шмотки. Здесь, на поле мертвых одежд, есть уголок согласия – платья первого поцелуя, которые я больше никогда не надену, ведь они священны, и я желаю сохранить в них нетронутое, не оскверненное ничьим вмешательством воспоминание. Я навещаю платья, как навещают мавзолей или склеп. Вдова, хранящая верность шмоткам. Однажды меня осенила мысль, что эта гора шмоток существует лишь для того, чтобы удовлетворить мою жажду вновь и вновь все начинать сначала. Это дало толчок чувству вины, оно разрастается, стоит мне встать перед платьями. Это моя единственная семья, мой порт приписки, куда я спешу, чтобы разогнать темные мысли: шмотки, и лишь одни они, являются высшей целью, и сорванные по пути поцелуи – всего лишь элементарное следствие порожденных ими затруднений.

Доказательство: этот костюм с юбкой иарео из муслина с леопардовыми принтами. Его обновил мой первый любовник. Впрочем, именно для него он был задуман и куплен. План удался: он положил руки мне на бедра, затем они соскользнули на ягодицы, еще, прежде чем слились наши губы. Это было в саду, под сияющим небом, в мае; он стоял позади меня, выжидая, когда я обернусь. И я обернулась, и мы поцеловались. Эта муслиновая тряпочка – ныне это не что иное, как любимый фильм, позволяющий порой вновь пережить несколько эпизодов. Удостоверяю сие.