Роковой опал - Виктория Холт

— Они купили Оуклэнд Холл.

— Но почему его продали?

Сестра презрительно поджала губы.

— Мы не могли больше содержать его.

— А, бедность… Значит, наши лучшие дни прошли там?

— Тебя тогда еще не было. Все произошло до твоего рождения. В детстве я жила в Оуклэнд Холле, а поэтому отлично понимаю, что значит скатиться вниз по социальной лестнице.

— Выходит, я и не знала, что такое лучшие времена… Но почему мы стали бедными?

Мириам не ответила прямо, просто добавила:

— Мы были вынуждены продать все этим… варварам. Удалось сохранить только замок Дауэр. Больше ничего не осталось. Так что не смей даже замечать тех, кто забрал наше имение, не говоря об общении.

— Они что, действительно варвары, дикари?

— Безусловно.

— А выглядят, как обычные люди…

— Джессика, ты еще ребенок! И многого не понимаешь, так что предоставь взрослым решать все проблемы. Теперь ты должна понять, почему не следует уподобляться простой крестьянке и пялиться на людей, живущих в нашем бывшем поместье… Пора садиться за алгебру. Если хочешь получить хоть какое-то образование, нужно побольше времени проводить за книгами.

Как я могла сосредоточиться на «х плюс у» после такого открытия? Мне хотелось как можно больше узнать о варварах, отобравших наше имение.

Это было только начало, и я решила энергично, но осторожно прощупывать почву и дальше.

Посчитав, что со слугами будет проще, чем с членами семьи, я принялась за бедного Джармэна, проводившего весь световой день в саду и содержавшего его в идеальном порядке под неусыпным контролем хозяйки. Сама мать-природа позаботилась о его бедственном положении в жизни, а посему жена каждый год приносила Джармэну по ребенку.

— Природа сделала меня нищим, — неустанно повторял он.

Мириам заставляла меня записывать в тетрадь совсем другое: «Природа дарует нам все». Очевидно, с Джармэном она просто перестаралась, и бедняга не переставал жаловаться всем без разбору, исключая, конечно, меня. Я слышала от него только упреки:

— Мисс Джессика, не топчите клумбы. Если хозяйка заметит следы, то обвинит меня.

С неделю я ходила за ним по пятам в надежде выудить нужную информацию. Собирала цветочные горшки, относила их в теплицу, наблюдала, как он полол и поливал огород.

— Что-то вы внезапно заинтересовались растениями, мисс Джессика, — заметил Джармэн.

Я искусно улыбнулась, дабы садовник не заподозрил мое желание покопаться в прошлом.

— Вы ведь работали в Оуклэнд Холле когда-то? — словно невзначай спросила я.

— Да… Хорошие были времена.

— Наверное, прекрасные?

— Какие лужайки! — с ностальгией заговорил он. — А трава какая! Лучшая в стране! И росла мгновенно. Отвернешься на минутку — и все кругом зелено.

— Подарок природы. Она щедра с растениями, как и с вами, — заметила я.

Садовник подозрительно посмотрел на меня, явно недоумевая, что малолетка имеет в виду.

— А почему вы уехали из Оуклэнд Холла? — поинтересовалась я.

— Последовал за вашей матушкой. Я человек преданный, — опираясь на лопату и задумчиво глядя вдаль, Джармэн с тоской вспоминал времена, когда природа еще не превратила его в бедняка. — Добрые старые деньки… Смешно, я никогда не думал, что они закончатся. И вдруг…

— Что вдруг?

— За мной послала хозяйка и сказала: «Джармэн, мы продали Холл и переезжаем в замок Дауэр». Некоторые слуги ждали этого, но только не я. Эта новость сразила меня наповал. Ваша матушка продолжила: «Если ты поедешь с нами, то будешь жить в отдельном доме и сможешь жениться». Вот так все и началось. А к концу года я уже стал отцом.

— Значит, разговоры были?

— Конечно. Когда что-нибудь случается, люди всегда болтают, что ожидали этого… Ходили слухи, что в семье увлекались азартными играми. Мистер Клейверинг любил рисковать и проиграл приличную сумму. Все было заложено и перезаложено… А это плохо не только для хозяев, но и для тех, кто на них работает.

— Похоже, люди понимали, что близится гроза…

— Слуги знали, что денег не хватает. Иногда жалованье не платили по два месяца. В некоторых семьях такое принято, но не у Клейверингов. Потом явился этот человек и забрал Холл. Он когда-то был шахтером, а потом сделал состояние. Где-то за границей.

— А почему вы не остались у него?

— Я всегда служил у дворян, мисс. Кроме того, мне предложили собственный дом.

У садовника было одиннадцать детей. Выходит, все это случилось лет двенадцать назад. По отпрыскам Джармэна можно делать любые подсчеты, проще запомнить их, чем то, что происходило в том или ином году.

— Все произошло до моего рождения? — продолжила я, чтобы мысли не увели садовника от интересовавшей меня темы.

— Именно так. Вы появились на свет через два года после переезда.

В тот момент двенадцать лет оказались для меня целой жизнью.

От Джармэна я узнала лишь одну стоящую подробность: всему виной карточные долги моего отца. Неудивительно, что мама относится к нему с таким презрением. Смысл ее едких замечаний стал для меня ясен.

Бедный папа большую часть времени проводил у себя в комнате, раскладывая пасьянсы.

В такой игре нет партнера, которому можно проиграть и нужно заплатить. Во всяком случае, он оставался наедине с любимыми картами, хотя они и послужили причиной разорения семьи.

От миссис Кобб я не узнала почти ничего нового. Как и мои родственники, она тоже знавала лучшие времена, но последовала за хозяевами в Дауэр. Старуха не уставала рассказывать любому, развесившему уши, о многочисленных горничных, кухарках, дворецком и двух швейцарах.

«Безусловно, служба в такой семье, как наша, считалась понижением, но это лучше, чем прислуживать нуворишам, не имеющим ни о чем понятия», — так говаривала миссис Кобб.

К отцу, посвятившему себя пасьянсам и прогулкам в одиночестве, во время которых он сгибался под тяжестью своей вины, с расспросами не подойдешь. Он почти не замечал меня. А когда взгляд папеньки падал на детскую фигурку, выражение лица становилось столь же кислым, как при маминых упреках и упоминаниях о непростительной слабости мужчины, принесшего несчастья всему роду и поставившего семью в столь унизительное положение.

Для меня отец почти не существовал. Трудно полюбить человека, который абсолютно не интересуется тобой. Я чувствовала лишь жалость, когда другие родственники, не переставая, корили его за былые грехи.

К маме совсем не подступишься. Помню, в детстве я часто пела в церкви: «Любовь матери к младенцу, которого она носит в чреве, никогда не пройдет…»