Работа над ошибками - Вера Колочкова

– Девочки, теряем время! Быстренько в машину! Сейчас на выезде из города пробки начнутся! – весело скомандовал Саша, отрывая Димкины ручки от своей шеи. – Давайте, давайте, поехали!

Так и не успев стряхнуть с себя удивление, Наташа плюхнулась на переднее сиденье, автоматически сунулась пристегнуть ремень. В голове вдруг сильно зазвенело, пространство отплыло в сторону и зашевелилось в тесноте машины, и она никак не могла попасть в застрявший меж сиденьями замок, все тыкалась в него, как слепой котенок. Катькино щебетание звучало сзади непрерывно и надоедливо, и очень хотелось его убрать, выключить к чертовой матери. И лишь присутствие Анны в этой звенящей, шевелящейся и надоедливой круговерти оставалось четким, незыблемым, достоверным. Наташе даже показалось, что она и дыхание ее слышит, прямиком в ее затылок направленное. И взгляд чувствует. И еще что-то… непонятное, пугающее, но до жути знакомое. То самое, которое сквозь звон, движение и Катькин щебет упорно лезет в голову, заставляет напрячься всем ее тайным-личным-эгоистическим… Да ну, что это она, в самом деле?! Фу, ерунда какая! Ну да, там, в ее новом романе, именно так все и происходит… Именно таким способом и знакомится стерва героиня с чужим мужем, ну и что? Глупо же аналогии проводить между реальными событиями и тем, что самою же ею нафантазировано! Ведь нафантазировано же, она это совершенно точно знает!

– … Натусь! Ты чего? – будто сквозь вату донесся до нее тревожный Сашин голос. – Тебе плохо, да? Может, остановиться?

– Н… Нет… Все в порядке… Ничего, просто голова закружилась, – вяло махнула она рукой, так же вяло улыбнувшись. – Вот приедем на дачу, и все пройдет…

До полузаброшенной деревеньки, где располагалось то, что гордо именовалось у них в семье дачей, было не то чтобы далеко, а скорее медленно и тряско по причине отвратительной дороги. Вернее, бездорожья. Зато сама деревенька была – прелесть что за место. И название хорошее – Райгородка. Если понимать буквально, то вроде городка в раю получается. Хотя на городок конечно же пара десятков старых бревенчатых избушек явно не тянула. Зато райских пасторальных картинок здесь было хоть отбавляй: и яркая зеленая, подступающая ко дворам травушка-муравушка, и кудрявые березы с рябинами да цветочными зарослями в палисадниках, и журавли колодцев, и обиженные леностью дачников огороды, по мере сил культивированные в подобие английских лужаек. И у них на даче тоже образовалась такая лужайка – старожил-сосед дед Миша выходил раз в месяц косой помахать за скромное натуральное вознаграждение, которое и оприходовал тут же, сидя за маленьким круглым столиком, покрытым дырчатой, во многих местах штопанной кисейной скатертью и закусывая бабушкиными котлетами. А оприходовав до самого донышка, начинал сердито мычать, называть бабушку «барыней недобитой» и грозить заскорузлым пальцем в сторону бесспорных доказательств бабушкиного «барства», коими, по мнению деда Миши, являлись и яркие цветы клематиса, обвившие серую бревенчатую стену дома, и гамак меж двух старых сосен, и белая плиточная дорожка, ведущая к неприхотливому деревенскому, но вполне приличному сортиру. И заросший малинник в конце лужайки тоже здесь присутствовал. А за ним – тропиночка к реке меж густых зарослей белого и желтого донника, торчащего огромными тарелками соцветий над мелким подшерстком разнотравья, с обильной утренней и вечерней росой, с вечным жужжанием пчел, слетающихся на умопомрачительные медовые запахи. Но главным признаком «барства», о чем дед Миша наверняка и не догадывался конечно же, была необыкновенная бабушкина шляпа, тонко-соломенное широкополое гнездовище с вывязанными из той же соломки цветочками по стершемуся ободку. Наверное, дед Миша искренне полагал, что наилучшее предназначение для такой шляпы – быть нахлобученной на крестовину огородного чучела, но – как же категорически он ошибался! Бабушка своей шляпой страшно гордилась и с удовольствием рассказывала всем историю о том, как якобы ее, бабушкин, папа привез эту шляпу в подарок маме из дореволюционной еще Одессы и что точно такая же шляпа была на Вере Холодной в одной из классических немых мелодрам Бауэра. Вот и сейчас она торопливо поспешает по лужайке навстречу гостям – полная, статная женщина в широком сатиновом бежевых блеклых оттенков платье и неизменной шляпе на голове. Ни дать ни взять дачная чеховская барынька. Зонтика белого ажурного не хватает.

– Ну, наконец-то приехали, немочи бледные! Тонечка, где ты, малышка, иди, встречай родителей! – зычно крикнула она в сторону малинника, и, повернувшись обратно к ним, заговорщицки шепнула: – Ребенок для вас малину в лукошко все утро собирает… Чтоб с молоком к завтраку…

– Антонина Владимировна, здравствуйте! – мячиком выскочила впереди Наташи Катька, клюнула бабушку быстрым поцелуем в щеку, изловчившись поднырнуть под соломенные поля. – А мы к вам тут целой компанией понаехали! Вот, знакомьтесь, это Анна, наша приятельница…

– Очень приятно! – гостеприимно улыбнулась бабушка подошедшей Анне. – Отдыхайте, располагайтесь как дома! Сейчас завтракать будем на свежем воздухе. С-а-а-ш! – суетливо закрутила она головой, тут же озаботившись лицом. – Сашенька, пойдем, большой стол вынесем! Компания-то ух какая! И вообще, я намереваюсь тебя сегодня использовать по полной программе, у меня уже и список заданий приготовлен, пора дачный сезон открывать… Уже лето почти в разгаре, а мы тут еще и не освоились как следует.

– А может, мы сначала искупаемся, Антонина Владимировна? – тоном ребенка-нытика протянул Саша, смешно почесав пузо. – Ну о-о-чень хочется!

– А как же завтракать? Я вон с утра пирожки пекла, они горячие еще!

– Ба, да пусть идут… А стол мы с тобой вдвоем вынесем и к завтраку накроем, – тихо проговорила Наташа, подставляя руки навстречу бегущей от малинника Тонечке.

– Наташка, да ты не жена, ты просто сокровище! Девчонки, за мной! Бежим, искупнемся по-быстрому!

Саша дурашливо шагнул к Катьке, слегка поддал ей коленкой под зад, аппетитно обтянутый джинсовыми шортами, махнул весело и зазывно Анне рукой. Наташе подумалось с неприязнью – хорошо, хоть Аннин зад остался его коленкой нетронутым, – но ни капельки этой неприязни она наружу не выпустила, наоборот, улыбнулась чуть снисходительно.

– Ну что, добрая моя внученька, пойдем работать… – вздохнула Антонина Владимировна, когда двор опустел, и лишь издали доносились веселые голоса честной компании, разбавленные Димкиным и Тонечкиным счастливым визгом.

– Пойдем. Ба, а где у нас стол со скамейками?

– Так в сарае… Мы на зиму всегда добро дачное в сарай прячем, ты что, забыла?

Дощатый, грубо сколоченный стол был не тяжелым, но очень уж громоздким, и им порядочно пришлось покорячиться, как выразилась бабушка, прежде чем он встал на свое обычное летнее место, под старой яблоней, тоже корячившейся рожать каждый сезон кое-какие плоды. Застелив его льняной ветхой скатертью и поставив на середину глиняную, грубо расписанную, но очень дачную хлебницу, бабушка отошла в сторонку, полюбовалась образовавшимся видом. Потом, спохватившись, повернулась к присевшей за стол внучке:

– Натка, ты к Таечке вчера ездила?

– Да ездила, ездила… – отмахнулась от нее Наташа, нервно прислушиваясь к голосам, доносящимся с речки. – Рассказ про Маньку Пыркину честно и до конца выслушала. Про ее фотографию с ботинками. Отстань.