Давай закажем хеппи-энд - Вера Копейко

Он дернулся и вскочил со стула.

— Ты провокатор, Свиридова! Ты хочешь, чтобы я опоздал на самолет.

— Я хочу сама не опоздать… — сказала она. — Чтобы мой самолет не улетел.

Они снова оказались в постели, но на сей раз Ирина с удивлением обнаружила, что у ее ковра очень оригинальный рисунок. Она ведь рассматривала его только однажды, когда покупала. А потом просто ходила по нему…

Когда наконец, умиротворенная, она легла рядом с Андреем, он спросил:

— Ну, какие впечатления? Ты давно пылесосила ковер? Я бы с удовольствием услышал, что тоже четырнадцать лет назад.

— Не-ет. Вот тут ты ошибаешься.

— Неужели поза наездницы была всегда твоей любимой?

— Малышев, ты глупый и вредный! Я купила ковер всего два года назад.

Андрей радостно захохотал.

— Тогда я прикажу своей ревности утихнуть.

Она ничего не ответила, только почувствовала, как ее рот расплылся до ушей. Ревность. Ревность? Неужели она на самом деле начало любви?

* * *

Андрей не шутил, он на самом деле улетал в Лондон. Он не рассказывал Ирине зачем, а она и не спрашивала. Значит ли это, что она и впрямь может послать что-то Петруше?

Поначалу этот вопрос у нее не возникал, а потом вдруг стал сверлить голову.

Может ли она разрешить Андрею познакомиться с Петрушей? Она понимала, это голос материнского инстинкта. Она, как курица-наседка, хочет расправить крылья и спрятать его, опасаясь, что Андрей способен сказать что-то не то, бросить неосторожное слово, навести сына на мысль о чем-то ненужном, тревожном, опасном.

Здравый голос пытался прорваться сквозь поднявшийся хаос мыслей, уверить ее, что Петруша — взрослый парень, он теперь отдельная личность, он далеко от нее даже территориально, в другой стране. Более того, безжалостный жесткий голос говорил ей: давно пора отпустить его от себя. Она ему не нужна в таком количестве, в каком навязывает себя сыну.

А высвободившуюся энергию она вправе подарить другому человеку, мужчине, который возник у нее на пути, и так вовремя!

— Так что же, посылка готова? — спросил Андрей, уже совершенно одетый и обутый. — Кстати, у тебя есть жидкий крем для обуви? — Он посмотрел на свои туфли, которые, как ему показалось, недостаточно ярко блестят.

— Для обуви?

— Ну, можешь дать для лица. Только от морщин, пожалуйста, — насмешливо предложил он.

— От морщин? — Она вскинула брови и уставилась на него. Потом невольно повернулась к зеркалу.

— Впервые вижу твое лицо беспомощным, — хмыкнул он. — Не волнуйся, у тебя нет никаких морщин. Я сказал нарочно, чтобы вытащить тебя из глубины твоих мыслей. Я просто вижу, как они тузят друг друга в твоей голове.

— Так, может, ты даже знаешь — о чем они?

— Пожалуй. — Он вздохнул. — Твоему сыну ничто не угрожает. Я просто оказия. Я даже не твой друг, не говоря уж о чем-то еще.

— Спасибо. — Она улыбнулась. — Я сейчас.

Баночка черной икры, свежий номер журнала по экономике, который он не успел прочитать. А что еще послать… ребенку? Она вздохнула и вынула из шкафа тонкие шерстяные носки. Она приподняла пакет, взвешивая. Легкий. Примерно такой же, какой она везла в Москву.

— Отлично, мэм. Вы меня будете встречать?

— Встречать? — В глазах Ирины появились смешинки. — По-моему, это уже вошло в привычку. Встречать ночной рейс из Лондона.

— Неужели ты считаешь меня настолько бессердечным? Я прилечу рейсом другой компании. Днем.

Она оторопело посмотрела на Андрея.

— Знаешь, у меня уже в голове засело, и, я думала, навсегда — рейс из Лондона — ночью.

— Дай команду — пускай самописец перепишет у тебя в мозгу. Я тебе позвоню.

— Да, адрес и телефон Петруши в пакете.

— Разберемся.

Андрей подошел к ней вплотную, не меньше минуты рассматривал ее лицо.

— Я рад, Ирина. Я так рад…

Она опустила глаза, потом подняла их и честно призналась:

— Я тоже. Очень.