Хромой из Варшавы. Книги 1-15 - Жюльетта Бенцони

Друзья на четвереньках подобрались к балконной двери, предварительно убедившись в том, что оружие, которым они решили запастись на всякий случай, под рукой. Однако открывшееся зрелище заставило их удивиться.

Они представляли себе драматическую сцену: графиня лицом к лицу с врагом или, может быть, даже с убийцей, но картина, которую они увидели, была мирной, почти семейной. Госпожа фон Адлерштейн в длинном черном бархатном платье, украшенном несколькими рядами жемчуга, сидела у зажженного, чтобы победить ночную сырость, камина и благодушно смотрела на пожилого мужчину. Остатки волос вокруг обширной плеши были почти совсем белыми, бородка с проседью, но загорелое лицо и красивые сильные руки говорили о жизни на природе и о том, что мужчина, может быть, был моложе, чем казалось на первый взгляд. Устроившись за маленьким столиком, он с завидным аппетитом подкреплялся великолепным пирогом и белым вином, наливая золотистую жидкость из длинной бутылки в граненый хрустальный стакан. Ни гость, ни хозяйка не разговаривали – в этом наблюдатели могли убедиться, поскольку одно из окон было приоткрыто.

– Как ты думаешь, не лучше ли нам уйти? – прошептал Морозини, смущенный интимностью обстановки и своей ролью соглядатая. – Мы ошиблись, и я боюсь, что ведем мы себя сейчас как проходимцы.

– Тихо! Где мы есть, там и останемся! Что мы – зря старались? И потом... никогда не знаешь...

Гость в комнате отодвинул от себя столик, подо шел к камину и облокотился о доску, попросив разрешения выкурить сигару.

– Спасибо, что вспомнили про мой зверский аппетит, дорогая Валерия! Замечательный ужин!

– Чашечку кофе не хотите? Иозеф сейчас принесет.

– Так поздно... Я не решался просить. Старшая дама жестом отмела возражения.

– Иозеф уже готовит его. А теперь объясните мне все. Меня встревожило и ваше письмо, и тайна, которой вы окружили ваш визит, хотя свободно могли явиться днем.

– Я и сам предпочел бы это поездке из Вены в Ишль и обратно посреди ночи, но мое дело требует тайны, и это в ваших собственных интересах, Валерия. Никто не должен знать, что я здесь. Вы точно следовали моим инструкциям?

– Естественно. Слуги отосланы, кроме моего старого Йозефа, собаки заперты. Ей-богу, похоже, что речь идет о деле государственной важности!

– Можно сказать и так, поскольку я посланник канцлера. Господин Шейпель хочет, чтобы я поговорил с вами о вашей подопечной.

– Об Эльзе?

Гость ответил не сразу. Тихо постучав в дверь, вошел Иозеф с подносом, нагруженным кофе, взбитыми сливками, водой со льдом и пирожными. Он поставил все это на столик, вытащив его из-под других и подвинув к камину, после чего почтительно поклонился и исчез.

– Видишь, не зря мы остались! – прошептал Адальбер. – Сдается мне, мы услышим весьма интересные вещи.

Госпожа фон Адлерштейн, взяв с подноса чашку, налила гостю кофе. Хрупкий фарфор звякнул, выдавая ее волнение.

– Чего же хочет наш канцлер? – спросила она.

– Он боится, что... Эльза в опасности, а вы знаете, насколько сердце этого великого христианина чувствительно к нескончаемым драмам, преследующим семейство Габсбургов. Ему бы очень не хотелось продолжения...

– Я весьма ему признательна, но скажите, каким образом несчастная женщина, скрывающаяся от всех, может навлечь на себя рок?

– Скрывающаяся? Не совсем. Она же появлялась в Опере, сидела в вашей ложе!

– До сих пор это никому не мешало. Впрочем, она и бывает-то там редко. Ее могли видеть всего три раза.

– И этого слишком много! Да поймите же, Валерия! Эта женщина, такая величественная и такая элегантная, этот высокий тонкий силуэт в маске, так хорошо скрывающей лицо, но оставляющей на виду драгоценности, просто не может не привлечь любопытных. Я сам был в Опере на последнем представлении «Кавалера роз» и заметил, как внимательно наблюдали за ней некоторые зрители. Особенно двое, сидевшие в ложе барона Ротшильда. Их бинокли были постоянно направлены туда, и я думаю, что не одни они проявляли к ней такой интерес. Надо прекратить эти посещения, иначе нам не миновать неприятностей.

Запретить ей ездить в Оперу? Представьте себе, я и сама так думала, но мне было бы трудно принять такое решение. Это так много значит для нее!.. И она же принимает меры предосторожности, приходит только после того, как поднимется занавес, когда самые пылкие меломаны находятся уже во власти музыки. Во время антрактов она не выходит в фойе, скрывается в глубине ложи и на виду держит только свой веер, к которому прикрепила серебряную розу. Наконец, она всегда уходит с последней нотой. Кроме того, разве я не просила вас, если кто-то станет расспрашивать, распускать слухи о том, что дама больна?

– И расспрашивают. Тем более что она своим обликом невольно заставляет подумать о другой, еще живой в памяти многих! Нет, дорогая моя, это надо прекратить. Либо пусть приходит с открытым лицом, в другой одежде и сидит в другом месте.

– Это невозможно!

– Почему? Она так похожа на императрицу?

– Очень, намного больше, чем двенадцать лет назад. Это даже удивительно...

Графиня взяла трость, поднялась и медленно подошла к стоявшему в углу на подставке бюсту Елизаветы. Это было позднее изображение, и выражение лица было строгим. Женщина, изваянная скульптором, перенесла худшую из бед: смерть сына. Прекрасное лицо над высоким, до ушей, воротником, хранило отпечаток боли, но в то же время светилось гордостью, даже высокомерием. Лицо человека, которому уже нечего терять, не боящегося ни судьбы, ни смерти. Старая дама ласково прикоснулась к мраморному плечу.

– Эльза просто молится на нее, и, я знаю, ей доставляет удовольствие подчеркивать сходство, но она прячет лицо не только из осторожности. Она и не знает, что это такое. Не спрашивайте у меня причину, я все равно не скажу.

– Как хотите. Вам известно, что ее считают дочерью императрицы и Людвига II Баварского?

– Смешно! Достаточно сопоставить даты. В 1888 году, когда появилась на свет Эльза, наша государыня уже не способна была родить.

– Отлично знаю, но все-таки Эльза из императорской семьи! А ведь есть мечты народа, особенно живучие среди венгров, никогда не перестававших чтить память той, которая была их королевой, и, наоборот, есть люди, которые поклялись стереть с лица земли всякий след ненавистной династии – из тех, кто убил Рудольфа в Майерлинге, саму Елизавету в Женеве, Франца-Фердинанда в Сараеве, не говоря уж о мексиканцах, расстрелявших Максимилиана. У них свои резоны, но я знаю людей, задумывающихся