Не отдавай меня ему - Ульяна Николаевна Романова

— Давай в машину, — решился я, когда снег повалил стеной, — ты без шапки, замерзнешь.

Глава 18

Марат

Маша сидела, сжавшись в комочек, и растирала замерзшие ладони. Я врубил печку посильнее и отъехал за угол. Припарковался, повернулся к ней и неожиданно для себя рявкнул:

— Какого хрена ты сидела на морозе⁈

Она подняла на меня взгляд, и что-то произошло. То, чего я не мог объяснить. Мир сузился до крохотной точки в глубине ее зрачков и завертелся. Меня засасывало куда-то, а я не мог найти, за что схватиться. В горле пересохло, а грудь словно тисками сдавило.

В глазах Маши стояли слезы, ее трясло — то ли от холода, то ли от стресса, но голос на контрасте был ужасающе спокойным:

— Я не знала, куда идти, — призналась она.

— Ты забыла, где живешь? — осторожно поинтересовался я.

— Нет, — она замотала головой, — это сложно. Все слишком сложно. Я не знаю, как рассказать Вадиму, что потеряла работу и теперь, пока я не найду новую, мы все будем сидеть на его шее. Милане нужно оплачивать учебу, Агате — покупать памперсы и смесь, а я позволила себе расслабиться и все похерить.

Щемящее чувство в груди сменилось бессильной злобой и непониманием, зачем нужно все взваливать на себя. Решила стать великомученицей при жизни? Почему нельзя думать о себе, хотя бы в такой ситуации?

— Жалуйся, — решил я, откидываясь на спинку кресла. — Что? Эффект случайного попутчика, знаешь о таком? Когда люди в купе поезда рассказывают незнакомцу то, что никогда бы не сказали родным. Тебе станет легче, а я завтра же все забуду.

— Зачем тебе это?

— Незачем. Но у меня есть свободный вечер, а у тебя есть чем поделиться. Почему бы и да? — я постарался улыбнуться.

Маша собиралась с силами, а потом заговорила. Ровно и спокойно, так, словно пересказывала фильм или книгу. Выпрямила спину, вытянувшись как струна, смотрела в лобовое стекло и говорила.

А я с каждым словом охреневал все больше. Когда она рассказывала о своей старшей сестре, как защищала младшую, как добилась опеки, как радовалась, когда Таня вышла замуж и забеременела. О своем переезде и как забыла о своих мечтах в день, когда ушли родители, положив свою жизнь ради благополучия сучки Миланы.

Маша не смотрела на меня, не интересовалась моей реакцией, просто говорила. И я понял, что ей просто нужно было выплеснуть то, что творилось в ее душе. Мне, попутчику в купе, любому случайному прохожему.

Ей нужно было выговориться.

Она не плакала, не заламывала руки и не надувала губы, как девчонки, которые пытались давить на жалость. Лишь иногда смахивала слезу с щеки, продолжая говорить.

Я мял сигарету в зубах, не решаясь закурить, хотя горло сводило от желания затянуться. Смотрел на нее и не понимал, что чувствовал.

Жалости не было. Восхищение ее стойкостью перемешанное со злостью. Она не говорила о своих чувствах. Только сухие факты и переживания Миланы, страдания Вадима, которого я возненавидел в тот момент. Нельзя позволять женщине себя сломать! Это всегда заканчивается плохо. В любви на грани одержимости нет плюсов, если одержим только один.

Маша замолчала и выдохнула. Опустила голову и спрятала лицо в ладони.

— Ты сама виновата.

Жестко? Я знаю!

— Что? — она подняла голову и повернулась ко мне.

— Ты сама, по своей воле взяла на себя роль великомученицы. Ты, Маша, жертва. Типичная. Такими пользуются, их презирают, им садятся на шею, но точно не уважают. Помнишь, как в школе? Жертвой всегда был слабый и бесхарактерный. Во взрослой жизни ничего не меняется. Если не ты, значит, тебя.

— Я должна была ее бросить? — развела она руками.

— Нет. Просто не превращаться в коврик у ног, выполняющий все ее прихоти.

— Она потеряла родителей!

— А ты — нет? Или это были не твои родители?

— Слишком рано! Она была маленькая.

— А ты сыграла в хорошую маму, да, Маш? И как? Получилось?

— Ты… Да пошел ты!

— Чего ты ожидала? — приподнял я бровь. — Что я тебя пожалею? А ты сама себя жалеешь? Хоть немного? Сама думаешь о себе? Или готова сдохнуть, чтоб Вадим не напрягся чуть больше на работе, а Милана продолжала о тебя ноги вытирать? Так какого отношения ты к себе ждешь, если сама позволяешь так к себе относиться?

Я знал, что ей больно. Чувствовал себя последним мудаком, но жалость еще никого не спасала.

— Я просто хотела, чтобы у нас все было хорошо! — сорвалась Маша, наконец вытаскивая наружу свою боль. — Я хотела выбраться отсюда. Я устала бояться, устала считать копейки до зарплаты, устала, устала, устала!!

Она замолотила кулачками по приборной панели, а я дал ей возможность выпустить пар.

— Я больше так не могу, Марат! Я устала бороться. Устала. Как же я устала…

Она прикрыла рот ладонью и тихо зарыдала.

Я не смог подавить порыв. Взял ее за плечи, развернулся и прижал к себе. Было неудобно. Мешали куртки, коробка передач. А Маша рыдала, даже не сопротивляясь тому, что я гладил ее по голове.

Я знал, каково это, когда накрывают эмоции. Мне было проще — либо в клубе найти одноразовый секс, либо подраться. Боль отрезвляла. А Маша молчала, ей некому было выговориться.

Странно, что она считала Вадима и Милану своей семьей. В моем понимании семья — это место, где тебя выслушают. А сожительство под одной крышей — это не семья, а стая. Такая же, как у нас с Тимом.

Машу, кажется, накрыло, а я решился:

— Я знаю, что такое терять родителей.

Она отстранилась и участливо посмотрела на меня. И даже в такой ситуации ее глаза светились теплотой. Даже ко мне.

— Обоих? — она закусила губу.

— Можно сказать, что да. Мать жива. Ходит, ест, пьет, но это не она, а оболочка женщины, которая меня родила.

— А отец?

— Отца убило решение мамы уйти и забрать меня. Нашла себе любовника, — последнее слово я выплюнул, — забрала меня и ушла в никуда. Растворилась в мудаке, который сидел на ее шее. Вася играл, проигрывал, а для эйфории еще и ширялся. А мать ему бабло таскала.

— А отец?

— После ухода матери начал пить. Горе заливал. Это какой-то гребаный порочный круг. Отец был одержимо влюблен в мать, а она — в мудака.

— Почему тебя не оставили с отцом? — осторожно спросила Маша.

— Мать говорила, что не смогла бы без меня, но я не верю. Думаю, она просто ненавидела отца, который, как и ты, стелился перед ней, жертвуя всем. Растворился в матери.

— А отчим… Он тебя обижал, да? Бил?

— Он называл это