Сказка наизнанку - Анна Соло

совсем не таковский. С соседями он не знался, а те его сторонились, шушукались за спиной. Только ему люди были без надобности. Он, если вдруг выдавался свободный денёк, залезал себе на сено с книжкой или просто так, и валялся там тихонечко, думал о своём. Я быстро усекла, что его тогда беспокоить не надо, ему самому с собой хорошо и не скучно. Сунешься же не ко времени — ничего приятного не услышишь. Ещё он любил смотреть, как я стряпаю. Только мне, чтобы доставить ему удовольствие, приходилось прикидываться, будто я того не замечаю. Конечно, упрям он бывал по мелочам, но мне-то уступить ему было не сложно. Поспорим, бывало, я скажу, как думаю сама, а настаивать на своём не стану. Он пошумит, поругается, а там глядишь — сделает-то по-моему. А ещё было кое-что, чего я, живучи среди этлов, совсем не ценила. Свит не вонял. Притаскивал из колодца воду и мылся на дворе каждый день, хоть Корвин и смеялся над ним. И за бельём следил. У Свита нижние порты и рубахи все были дорогие, хорошие, он мне их в речке мыть не позволял, отдавал раз в седьмицу специальной тётке в портомойню. А на ночь у него вообще велось отдельное барахло. Он и мне строго-настрого наказал в одёжке в постель не лезть. Купил рубаху, да такую красивую… Я б на выход носила, а Свит сказал — будешь в ней спать. Ну, я подумала: мне-то не жаль, если ему приятно. И я, пожалуй, поняла, почему Свит обратил на меня внимание, и зачем то и дело нюхал мои волосы. Когда я жила в лесу, от меня и пахло лесом. В городе-то по-другому запахло, пришлось начать мыться и мне.

Я спросила у Свита: если они с Корвином такие разные, то почему и зачем живут вдвоём? Он только вздохнул и ответил:

— Должен же кто-то приглядывать за этим разгильдяем. Сама видишь, он, если не на службе, нагрузится самобулькой и давай кулаками махать, а дальше как повезёт: либо в лазарет, либо под стражу. Я хоть его, если что, придержу, не дам наломать дров.

Раз, когда Свит задержался в крепостице, спросила то же самое у Корвина. Он мне ответил так:

— Ну, должен же кто-то следить, чтоб этого малахольного на конюшне не пришибли. Он ведь если у кого лошадь плохо чищена или, не дай Маэль, со стёртой спиной — плешь проест.

— А что, прежде колачивали?

— Бывало. Ребята сперва пытались его припугнуть, чтобы не так цеплялся. Но он же упёртый, а когда насчет коней — вообще хуже занозы в заднице… Так и ходил весь в синяках, но от своего не отступился, и что важно — к командирам жаловаться не бегал. Ну, народ со временем его зауважал, стал прислушиваться. А теперь уже и побаиваются лишний раз задевать. Знают: я, если что, вмиг физиономию подправлю.

Тут мне стало любопытно, каким Свит был раньше, когда ещё только пришёл в гарнизон. Спросила. Корвин задумался, взъерошил волосы.

— Каким был? Да ничего особенного из себя не представлял. Ну, конечно, видно было, что он не из простых: тихий, чистенький, грамоте учён… Одно слово — барышня. Во взводе над ним посмеивались, но так, слегка, потому что он был парень годный: дневальных зря не шпынял, к нужникам при проверках сильно не придирался. И если вдруг кого в драке покоцают, все знали — к нему можно, подштопает и взводному не настучит. Но это всё было до того, как Свит прогулялся в Торм.

— А это что ещё за история?

— Да так… Я думал, ты знаешь. Это было кругов пять назад. Раз в жизни парни из Рискайского взвода позвали его с собой на пьянку в Торм, а он там возьми и потеряйся. Рискайцы его искали, пол Занорья прочесали частым гребнем. Ротный со старшим целителем на пару им чуть башки не пооткручивали. Думали, всё, сгинул паренёк. А он почти через две седьмицы нашёлся сам. Представляешь? Две седьмицы в Торме без оружия и снаряги… Вот тебе и барышня. Только крыша у него с тех пор поехала знатно. И похоже, что он, пока там шлялся, чем-то заболел.

— Почему ты так думаешь? — насторожилась я.

— Видела у него такую большую плоскую флягу? Там не самобулька, нет. Это какая-то другая дрянь. И Свит к ней прикладывается только когда ему основательно сплохеет. Ну, ты, наверное замечала: сразу вредный становится, как три зубатки, и ничего не жрёт. Но это только если у него пойло кончается. Тогда он выберет ночку потемнее и идёт в лес. Иногда возвращается быстро, и уже сразу на человека похож, но чаще несколько ночей по Торму лазит. Лучше в эти дни к нему особо близко не подходить.

— И часто он так?

— Не знаю. По разному. В последнее время уж точно чаще, чем в начале. Но это ещё зависит и от него самого. Подлечится вовремя — так и ничего не заметно. А вот если вдруг начнёт чудить… Знаешь, Свит когда с тобой познакомился, вообще распустил хвост. Говорил, брошу пить смолку, заживу, как нормальный человек… И ведь действительно, бросил. Только к Ящеру в задницу его такого нормального! Уже через две луны от него стонал весь гарнизон. Веришь, даже командиры шарахались, как от чумы, так всех достал. Нехорошо, конечно, но многие вздохнули с облегчением, когда Свит сорвался и опять начал смолку хлебать. Он думал, ты погибла во время того безобразия в Раздолье.

— А сейчас? Ты не знаешь, он по-прежнему пьёт эту свою смолку?

— Вроде, да. И знаешь, Рыжик, пожалуй, так гораздо лучше, — и Корвин, задумавшись, замолчал. Я тогда его спросила:

— Ты сам-то давно служишь?

— Ага. Девятый круг. Я счастливчик: столько раз бывал и в лесных стычках, и с поморийцами — и ни царапины. А если бы не Свит, меня бы уже давно закопали. Он мне такую дырищу в спине залатал… И никому ничего не сказал. Держал в лазарете сколько надо, а в журнале писал — понос.

— Это тебя в бою так?

— Да не, какое там. В кабаке, по пьяни. Так что Свит и не обязан был со мной нянькаться. Но вот поди ж ты, вылечил, и с тех пор я как заговорённый, — и Корвин мечтательно улыбнулся, — Надо б выйти в отставку, пока цел, жениться и открыть кабачок. Где б ещё девку подходящую найти… Вот за что, спрашивается, этому белозорому бродяге такое везение? Где он тебя