Скорпион - Авина Сент-Грейвс

Если она догадывается о моих намерениях, то не подает вида. Если в ней есть искра ответного чувства, она это тщательно скрывает. Я готов ждать хоть всю жизнь.

Та Залак, которую я знал много лет назад, и та, что сейчас, не стали бы долго терпеть такие намеки. Я должен верить, что ее работа и проживание на моей территории — знак того, что, возможно, она тоже хочет вернуться. Мне хватит и того, что она скучает.

И, возможно, я восприму этот мой старый худи на ней как еще один знак.

— Ты же знаешь, что на улице холодно? — поддразниваю я, накидывая на нее сброшенное одеяло. К моему удивлению, она не отталкивает его.

В моей книге это победа.

— Не заметила, — сухо парирует она.

— Если ты простудишься, у меня будет на одного человека меньше.

— Если ты будешь следовать протоколу, ты выживешь.

Думаю, подколки о том, что она заботится о моей безопасности, ни к чему хорошему не приведут. Я просто буду считать, что ей не все равно — потому что это я, а не из-за обязанностей.

— Со всеми начальниками ты так дерзила?

— Да хуй там.

Я усмехаюсь.

— То есть, я не страшный?

Залак пожимает плечами.

— Если ты готов вставать в пять утра, чтобы гонять меня на тренировках, то, может, доля страха и есть.

Мне хочется прикоснуться к ее щеке — той самой мягкой коже, которую я целовал бессчетное количество раз.

— Чтобы ты знала, мое имя вселяет ужас.

— Матис Халенбек. Вау, — она закатывает глаза. — У меня аж мурашки.

Вот она.

Я запрокидываю голову и смеюсь. Она присоединяется — не тот оглушительный смех, который я помню, но ближе, чем за все два месяца, что она сопровождает меня за пределами поместья.

— Приятно, — говорю я.

— Что?

— Снова смеяться.

Больше мы ничего не добавляем. Легкая улыбка на ее губах заставляет меня улыбнуться в ответ. Я придвигаюсь ближе, наслаждаясь теплом ее тела и тем светом, что вернулся в ее глаза с тех пор, как она оказалась рядом.

После смерти родителей я думал, что в моей жизни больше не будет ничего хорошего. Дни шли. Люди умирали. Деньги переходили из рук в руки. Оружие стреляло. Изо дня в день я видел только мрак.

Единственным светом были семьи, живущие в поместье. Но и это было мимолетно.

Год за годом я не мог уснуть, думая: чувствует ли Залак то же самое в толпе? Одиночество поверхностных контактов. Смотрела ли она вглубь людей и думала: «И это все?» Всматривалась ли в потолок, пытаясь представить будущее, и видела лишь пустоту?

Я надеялся, что где бы она ни была, ей не знакомы эти чувства. Что, глядя на сестру, она знала: огонь не погас, и есть ради чего жить.

Когда погибли ее команда и Гая, моя боль была не из-за их смерти, а от осознания, что я мог потерять ее навсегда. Я пережил смерть родителей, потому что хотел сделать их гордыми, и потому что рядом был Сергей. А что есть у Залак?

Когда мой телохранитель погиб от пули в голову (спасибо Голдчайлду), я понял, что это идеальный шанс. Она не знает, но мои люди получили приказ защищать ее ценой собственных жизней — так же, как и меня.

Хотя защита ей нужна куда меньше, чем мне. Меня дико возбуждает, что она может избить кого-то лучше, чем я.

У «Исхода» могут быть сомнения насчет ее принятия, но я уверен, что она себя проявит. Однажды ей придется доказать, что она достойна. Она еще не готова к этому разговору, и у меня есть время до Испытания, чтобы разрушить ее стены и заставить впустить меня.

— Да, — вдруг говорит Залак, замечая, что я разглядываю ее профиль. — Ты спрашивал, не могу ли я уснуть. Ответ — да.

Я воспринимаю это как идеальный повод. Встаю, открываю дверь и оставляю ее на крыльце.

— Что ты делаешь?

— Не твое дело.

— Возражаю, раз ты входишь без спроса.

— Наше дело, Lieverd, — поправляю я.

Залак качает головой, позволяя мне рыться в ее вещах. Как и в прошлые ночи, когда я являлся с едой (а таких было много), здесь относительно чисто. Далеко не стерильно, как в первые дни, но беспорядка все больше по мере того, как она осваивается.

Я снимаю с кровати одеяло и подушки, добавляю запасные пледы и возвращаюсь. Она наблюдает, как я раскладываю два пледа и устраиваю подушки на шезлонге. Плюхаюсь, скидываю ботинки и закидываю ноги вверх.

Ухмыляюсь, любуясь ею. Ее мешковатая одежда скрывает мышцы, которые она накачала с переезда. Честно, от одной мысли у меня текут слюнки.

— Садись, — киваю на свободное место.

— Я не на работе. Не указывай.

Я беру телефон и пишу ей, что мне нужна ее помощь. Сообщение приходит, и ее грязный взгляд заставляет меня рассмеяться.

Залак замирает. В ее глазах мелькает внутренняя борьба, которую я могу понять. Она так долго была закрыта, что теперь решает: пускать ли кого-то снова. Даже если нет, я найду способ проникнуть в ее одиночество. Стану светом в ее темном углу, нравится ей это или нет.

Ворча, она опускается рядом, вся напряженная и неловкая. Эта девушка не стала бы делать то, что не хочет, а значит, она здесь по своей воле. Я накрываю нас одеялами и, забыв о субординации, обнимаю ее за плечи, притягивая к себе. Если до этого она была напряжена, то теперь просто окаменела.

Морозный воздух превращает наше дыхание в пар, но я не чувствую холода. Напряжение, сковавшее мое тело, медленно отпускает. Мы молчим: она смотрит на небо, я — на нее. Когда я последний раз держал ее в объятиях? Когда это не было пустотой?

Впервые за годы кажется, что все будет хорошо. Есть вещи, которые не вернуть: привычки, люди, черты характера. Но спустя десять лет она по-прежнему остается моей опорой, когда все рушится.

До ее возвращения я делал что-то только по необходимости. Каждая сделка была просто галочкой. Теперь у меня есть свет, к которому я иду, а не бесконечный круг.

Тишина затягивается, и с каждой минутой она расслабляется, позволяя себе принять этот момент, когда она не одна в холоде.

— Помнишь, как ты убегала ночью, пока родители спали? — спрашиваю я.

Мы сидели в гостевых домиках и делали то же, что сейчас — смотрели на звезды.

Залак фыркает.

— Не верится, что я научилась мастерить муляж тела на случай, если мама проверит комнату.

Скажу прямо: