Развод. Пошел вон! - Елена Владимировна Попова

Я наблюдаю, как Николай Павлович подходит к кровати, на которой лежит женщина, отдаленно напоминающая ту Римму Альбертовну, которую я когда-то знала.

Она очень сильно исхудала — кожа да кости, и жидкие седые волосы вместо пышной шевелюры.

— Риммочка, смотри кого я к тебе привел, — присев на кровать, шепчет Николай Павлович, и берет ее за руку.

Женщина приоткрывает глаза, медленно поворачивает голову, смотрит на меня и, видимо, не узнает.

— Риммочка, — взволнованно произносит Николай Павлович, — это Оля. Оля Смирнова.

Ее рука начинает дрожать.

Не моргая глядя на меня, пытается приподняться, но, видимо, на это не хватает сил.

— Ольга… — протягивает хриплым голосом.

— Бог услышал твои молитвы, Риммочка, — гладит ее Николай Павлович. — Ольга здесь. Ты так хотела поговорить с ней, и он тебя наконец-то услышал.

Поворачивается ко мне и кивает на кровать.

— Присядь, пожалуйста. Она тихо говорит, не услышишь.

Отпускаю руку тети и робкими шагами подхожу к кровати.

— О чем вы хотели со мной поговорить? — смотрю ей в глаза.

Она несколько секунд молчит, глядя на меня сквозь слезы, затем приоткрывает дрожащие губы и прерывисто выдыхает.

— Оль… я… я всю жизнь ношу в себе этот грех, — так тихо говорит, что я почти ее не слышу. — Как видишь, поплатилась за него сполна: умираю в муках… Каждый день прошу господа поскорее освободить меня от этой боли, что разъедает душу и тело.

— Грех? — спрашиваю я. — Речь идет о шантаже, я правильно понимаю? Вам нужно мое прощение? Хорошо, если это вам так важно, то я вас прощаю.

Честно, я удивлена, что эта железная леди всю жизнь переживала за то, что шантажировала меня, заставляя сделать выбор между Славиком и моим отцом. Неужели это ее так коробит?

— Шантаж, Оля… — хрипит она, глядя на меня стеклянными глазами, — это меньшее из зол. Я… я тогда готова была пойти на все ради того, чтобы обеспечить сыну светлое будущее. Мне нужно было вас разлучить, и я сделала это… чудовищным образом.

Поджимает губы, в этот момент Николай Павлович крепче сжимает ее руку.

— Подать воды? — с тревогой смотрит на жену.

— Я в порядке, — снова прерывисто выдыхает она. — Дайте мне несколько секунд.

Женщина закрывает глаза и начинает молиться. Я слышу, как она произносит:

«Спасибо, что дал мне эту возможность. Спасибо! Спасибо!»

— Скажи ей, Риммочка, скажи… — просит Николай Павлович. — Она должна узнать…

Я напрягаюсь.

Сердце сжимается, в жилах застывает кровь.

О чем я должна узнать?

— В ту ночь, когда ты родила, — произносит Римма Альбертовна, и у нее резко начинает трястись голова, — мне позвонили из родильного дома. Там… там работала моя знакомая, — продолжает, быстро дыша. — Она сообщила мне, что ты родила недоношенного мальчика. Очень слабого, но… живого.

— Что? — глядя на нее во все глаза, выдыхаю из легких весь воздух. — Что вы сказали?

Хватаюсь за спинку кровати, чтобы не упасть.

— Твой сын жив, — словно молнией пронзают ее слова. — Его выходили, и по моей просьбе отправили в дом малютки.

Ноги становятся ватными, в глазах резко темнеет, я теряю сознание и падаю на кровать.

Глава 22. Всё, о чем так долго молчали

Ольга

Несколько минут назад вся моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Я сижу на кровати, дрожащей рукой держу стакан с водой, и до сих пор не могу поверить в то, что все это происходит наяву.

Мой сын жив?

Он жив?

И все это время рос не пойми где? Не зная о том, что у него есть я?

По щекам катятся крупные слезы, сердце кровью обливается.

Как такое возможно?

Кто им дал право разлучать нас? Как они посмели отобрать у меня ребенка? Ребенка, которого я выносила под сердцем и родила. Живого! Живого родила! А мне соврали, что он родился мертвым.

Перевожу безжизненный взгляд на дьявола в женском обличье, который лежит на кровати и виновато смотрит на меня.

— Искупила свой грех? — хрипло изрекаю я. — Легче стало? А мне каково сейчас? — сжимаю руки в кулаки. — Каково моему сыну? ТВОЕМУ внуку, от которого ты избавилась как от ненужного хлама!

Держась за деревянную спинку, встаю с кровати, и сверлю ее взглядом.

— Не прощу… — протягиваю, вкладывая в свои слова всю боль и ненависть к ней. — Никогда не прощу, слышишь? В гробу будешь переворачиваться! В аду будешь гореть!

Она лежит словно каменная статуя. Не двигается. Не моргает. Медленно стискивает пальцами простыню и поджимает пересохшие бледные губы.

— Риммочка, — с тревогой заглядывает ей в лицо Николай Павлович. — Риммочка, ты меня слышишь?

— Где он сейчас? — цежу сквозь зубы. — Где мой сын?

— Я не знаю… — ранит еще сильнее. — Его отвезли в подольский дом малютки. Потом перевели в детский дом.

— И ты за всю жизнь не поинтересовались, как он? — Мой подбородок дрожит, по щекам текут ручьи слез. — Ни разу не навестила его? Не узнавала, здоров ли он? Как растет в этом детском доме? Как ему живется без мамы и папы? — задыхаюсь от слез. — За столько лет у тебя ни разу не возникло желания рассказать мне правду, чтобы я забрала его оттуда?

Смахиваю слезы и злобно прищуриваюсь.

— Славик знал об этом?

— Славе тоже сказали, что он родился мертвым, — выдавливает она.

После этих слов Николай Павлович снимает очки, прижимает пальцы к переносице, болезненно морщит лицо, и из его глаз вырываются слезы.

— Мы очень виноваты перед вами, — шепчет он. — Всю жизнь вам сломали.

— И все это ради чего? — шипит за моей спиной тетя. — Ради того, чтобы ваш сыночек построил карьеру в Англии? Что же вы за звери такие? — с ненавистью изрекает она. — Нелюди! Ольге всю жизнь снятся ее роды. Всю жизнь мучается! Всю жизнь растит приемную дочь! А у нее свой ребенок есть! — прикрикивает она. — Ее родной сын живет где-то на этом свете, а она и знать не знает о нем! Да как у вас совести хватило так поступить с ней и вашим же внуком?! Сердца у вас нет! Собственного внука в детский дом… Сиротой его сделали при живых родителях. Звери!

Тетя подходит ближе к Римме и в упор смотрит на нее.

— Небось кругленькую сумму заплатили, чтобы подкупить работников роддома? На это денег не пожалели? А чтобы помочь молодым родителям этими же деньгами, об этом не подумали? Вылечить мальчика, поставить его на ноги, затем переправить Ольгу с ребенком в Лондон. Вот что вы должны были сделать! — снова взрывается она. — Но вместо