Забавы Амура - Наталия Вронская

— Барин, барин…

Солдат тряс Боратынского за плечо.

— Вставай, барин…

— Что? — Иван подскочил.

Как он умудрился заснуть? В крепости, в этом каменном мешке, в ожидании допроса и, быть может, пыток!

— Да, барин, — меж тем говорил солдат, который до того ни словом не обмолвился. — Да-а… Многих я видал, но чтобы вот так безмятежно заснуть. — Он удивленно покачал головой. — Будто не боитесь ничего!

— Да, не боюсь, — пробормотал Боратынский.

Он медленно сел и начал припоминать вчерашние события. Из маленького зарешеченного окна ярко светило солнце.

— Уж полдень, — продолжал солдат. — Хотя вчерась вы только часа в три ночи вернулись с расспросу…

Вчера, едва только он остался наедине со своим молчаливым охранником, Ивана одолели разные мысли. Сначала он размышлял о том будущем, которое уготовано ему в этих стенах, а затем… Затем он вспомнил ту, которую, верно, никогда больше не увидит…

Странная, странная и прекрасная девушка. Усевшись на свою жалкую кровать, он принялся вспоминать ее лицо, ее стать, ее милые манеры. Любава представала перед ним то в образе прекрасного юноши, с которым он так опрометчиво свел дружбу, то являлась пленительной и стройной красавицей, какой он увидел ее на балу. И в том и в другом образе она равно была хороша и неотразима, ибо, увидев ее и поняв, кто перед ним, он не смог устоять. Да и кто бы смог?

Сможет ли он теперь выйти на волю? И когда выйдет, сможет ли увидеть ее? Да что толку, подумалось, он-то влюблен, а она? Что заставило ее путешествовать в таком костюме? Скрывалась ли она от кого-нибудь, или на то были иные причины… Сомнения и ревность закрались в его душу. Что за тайный умысел был у нее? Что за разговоры вели о ней тогда на бале те двое повес?..

Но если продолжать думать в таком же духе и сомневаться, то добра не жди! Последние душевные силы пропадут, а силы ему теперь нужны, и немалые. Поэтому Боратынский отринул свои сомнения и стал думать только о счастье, которое живо рисовалось ему в воображении. Прекрасный образ, который был у него в сердце, дарил покой и манил несбыточной мечтою. Такие мысли успокоили и, наконец, навеяли сон на молодого человека. И во сне продолжал он мечтать, и ежели бы не солдат, то мечтал бы и далее.

— А что же ты заговорил? — прервал собственные мысли Боратынский. — Ты ж молчун? Тебе же говорить со мною не велено?

— Теперь, сударь, велено, — ответил солдат.

— Это как же так?

— А так. Пока вы тут почивали сном праведным, поступило мне приказание обращаться с хозяином ^[8] вежливо и в разговоры вступать.

— Вот тебе и раз, — промолвил Иван. — С чего вдруг такие милости?

— А, сударь, того не знаю, — солдат понизил голос, — но вот что я вам скажу. Видно, дела ваши на лад пошли и, как знать… — Тут солдат загадочно умолк.

— Что — «как знать?» — переспросил Боратынский.

— Ну вот, все-то вам и скажи. Сами догадайтесь, — усмехнулся страж.

«Так. Неужто отпустят? Или… Или это просто обман, чтоб я успокоился и со мной можно будет тогда сделать все, что угодно. Еще бы, человек поверил, что его выпустят, а ему — пожалуйте, на дыбу… Нет, погодим радоваться. То ли еще будет?»

Весь день Боратынский промаялся в ожидании и в самых противоречивых чувствах. То ему казалось, что его отпустят, а то думалось, что ночью начнется самое страшное и ему уж никогда отсюда не выйти.