Узоры прошлого - Наташа Айверс

— Ай, хорошо-о, — протянула Аксинья, усаживаясь на лавку у стены и обливая себя ковшом горячей воды. — Вот оно, субботнее счастье. Без бани неделя не в радость.

Я опустилась рядом, прислушиваясь к треску каменки. Горячие капли стекали по коже, струйками сбегали вниз, пар густыми клубами обволакивал с головы до ног.

Марья придвинулась ко мне ближе, прядки волос выбившиеся из кос прилипли к влажным щекам.

— И впрямь, — прошептала она, чуть смущённо, но с неподдельной радостью. — Нынче праздник вышел. Обед славный какой, а теперь банька… Давненько так хорошо не бывало.

Я улыбнулась, глядя на неё. В этот миг девочка перестала казаться настороженной и чужой.

Аксинья, подхватив ковш, медленно плеснула воды на камни. Те зашипели и пар взвился густыми клубами, так что перехватило дух.

— Праздник праздником, а забот завтра не убавится, — пробурчала Аксинья. — Да ничего, после баньки и душа разомлеет, и костям полегче.

Мылись мы по порядку: одна ложилась на лавку, другая поддавала пару, ковшом плеская на каменку, а затем брала в руки берёзовый веник, распаренный, душистый. Я от души похлестала им Аксинью. Листья были горячие, жгли её кожу, но с каждым движением она будто оживала: усталость за всю неделю уходила прочь.

Марья сперва сидела тише воды, не решаясь пошевелиться. Но когда я протянула ей веник, оживилась. Осмелела, даже рассмеялась, когда нечаянно хлопнула слишком сильно, и я нарочно заохала.

— Ай-ай!

Девочка прыснула в кулачок от смеха, щеки её раскраснелись.

Аксинья, усевшись на лавку, где пар был гуще, фыркнула:

— Ну-ну, не жалей сил! В бане жалеть — во вред. Пар веничек любит!

Мы хохотнули все трое, и смущение окончательно улетучилось. В тесной парной не осталось ни неловкости, ни настороженности — только густой жар, от которого кружилась голова и становилось легко, словно и душа вместе с телом очищалась.

— Не зря сказывают: баня телу — мать вторая, — заметила Аксинья, выливая очередной ковш. — Душу согреет, кости расправит, сердце повеселит.

Марья, раскрасневшаяся, с мокрыми косами, вдруг осмелев, озорно заметила:

— А Савка, небось, уж в подполье шныряет, еду таскает, пока нас нет…

Аксинья всплеснула руками и поцокала языком:

— Ух ты, воробей ненасытный! Всё бы ему из подпола огурцы да капустку квашеную утащить!

Мы все трое рассмеялись, живо представляя, как Савелий, запыхавшись и подпрыгивая от нетерпения, вылезает из подпола с куском пирога или с огурцом в руке.

В ту минуту я ясно почувствовала, что стены между нами рушатся: в этой тесной парной мы стали ближе, чем за все прошедшие дни.

Из бани мы вышли, словно обновлённые: раскрасневшиеся, в чистых рубахах и сарафанах. Волосы у Марьи ещё блестели от влаги, а по щекам разливался румянец — и вся она сияла, свежая и весёлая.

Воздух на дворе обжёг прохладой, после жаркой бани он казался особенно свежим, пахло дымом из трубы и сырым деревом.

Мы переступили порог кухни, лёгкие наполнил аппетитный запах пирога и мёда с ароматом дровяного дыма.

— Ну, садитесь, — распорядилась Аксинья, — а мы с Марьей подавать будем.

Они обе засновали меж печью и столом. Не успели мы сесть за стол, а на середине уже красовался большой пирог с рыбой и луком, чуть треснувший по краям, от которого шёл густой дух сдобы. Рядом в горшочке белел творог, политый мёдом. В мисках красовались огурцы и квашеная капуста — без них в купеческом доме редкий ужин обходился.

Всё выглядело празднично и сытно.

— Вот и стол субботний, — сказала я, улыбнувшись.

— А то! — откликнулась Аксинья и тут же стала оправдаться: — Ты ж, матушка, сама велела — семью побаловать. Вон, баньку истопили, все чистые да довольные, — не грех и за столом угоститься.

— Маменька, а пирог-то с чем? — с жадным любопытством потянулся вперёд Савелий.

— С рыбой, — ворчливо отозвалась Аксинья, поправляя подол. — И не торопись, дождись, пока разрежу.

Тимофей подхватил кусочек пирога, что упал со сковороды на стол, торопливо подул, запихнул в рот и закивал, едва не обжигаясь:

— Вкусный!

— Не подбирай упавшее! — одёрнула его Аксинья. — За столом жди, когда подадут.

Я невольно улыбнулась: дети сияли, хоть и старались держаться чинно. Иван и Марья были куда сдержаннее: молча ели, но по глазам их было видно — ужин пришёлся им по душе.

Я ощутила тихую радость: чистота, тепло, еда и дети, сытые да весёлые за столом — и сердце подсказало: вот оно, моё место.

Когда пирог был съеден, Аксинья спустилась в подпол и вернулась с большим кувшином. Мальчишки сразу притихли: молоко считалось у них лакомством не хуже пирога. Старуха разлила густое, прохладное молоко по кружкам; сверху дрожала тонкая сливочная плёнка. Тут же она пододвинула к детям горшочек с творогом, щедро политым мёдом. Мальчишки с жадностью принялись за угощение, запивая молоком.

— Допивайте, — наставительно сказала Аксинья. — Завтра новый воз, а это чтоб не пропало.

Я сделала глоток — и невольно удивилась: ни малейшей кислинки, будто только что надоено.

— Аксинья, как же так? — спросила я, не удержавшись. — Молоко свежее, словно из-под коровы.

Старуха хитро прищурилась:

— Секрет есть, — сказала она с важностью. — В кувшин лист хрена кладу. А в деревнях, бывало, и того надёжней — лягушку живую. Тогда молоко и неделю простоит, не скиснет.

— Фу-у-у! — протянул Савелий, прыснув со смеху и чуть не расплескав молоко. — Маменька, да ведь тогда и молоко лягушачье будет!

Тимофей прыснул. Марья прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть смешок, Иван покачал головой, но уголки его губ тоже дрогнули.

— Эко диво, — сказала я, стараясь говорить серьёзно, хотя губы сами тянулись в улыбку. — Вот уж не думала.

— А что, — наставительно буркнула Аксинья, — наши бабки так делали. Молоко и в самом деле неделю простоит. А то и больше.

— Лучше уж с листом, — заметил Иван серьёзно, но в глазах его мелькнула усмешка.

— А я бы и сам попробовал! — подскочил Савелий. — Лягушку поймаю, а то и две… вдвоём им веселее в ведре сидеть будет!

— Сиди уж, ловец, — осадила его