Вересковая пустошь - Энн Мэтер

— Если вы не возьмете меня с собой, я сама приеду в Лондон, и вы не сможете мне помешать!

Джеймс выругался сквозь зубы.

— Повторяю: ты останешься здесь, Домине, — с трудом сдерживаясь, прошипел он. — Проклятие, какая-то девчонка ставит мне ультиматум!

Домине взглянула ему в глаза.

— Вы поступили со мной не лучше и тоже не оставили выбора! — гневно возразила она. — Вы лишили меня всего, к чему я привыкла и что когда-либо знала, швырнули в новую жизнь, открыв для меня ящик Пандоры. Что ж, посмотрим, сможете ли вы теперь меня контролировать! — И больше не проронив ни слова, она отворила дверь и выскочила на холодный утренний воздух.

Подбежав к кобыле, Домине схватила поводья и запрыгнула в седло, краем глаза заметив, что Мэннеринг появился на пороге домика. Смерив его презрительным взглядом, она ударила каблуками по бокам лошади и пустила ее рысью по вересковому ковру. Но размеренная скачка не принесла облегчения, мрачные мысли продолжали терзать рассудок девушки, и она пригнулась к шее Роузи, подгоняя ее каблуками и уговорами. Домине ничего не чувствовала в этот момент, кроме всепоглощающего желания убежать от охватившего ее отчаяния.

Ветер трепал ее свитер, взбивал челку, забавлялся с косой, пробегал леденящими пальцами по спине. Но было приятное возбуждение в борьбе с его мощью, триумфальное чувство свободы, от которого звенело в ушах, когда она врезалась в упругий поток. Пар из ноздрей кобылы смешивался на холодном воздухе с дыханием Домине, и та ослабила поводья, предоставив лошади самой выбирать путь.

Опомнилась девушка слишком поздно — неровные скачки Роузи и жесткость земли под ее копытами предупредили о том, что они мчатся по неизвестному Домине участку пустоши, который мог быть опасно изрыт кроличьими норами или того хуже — не ровен час, кобыла и незадачливая наездница могли угодить в вентиляционное отверстие, оставшееся от подземных выработок минувших лет.

Роузи споткнулась и, стараясь удержаться на ногах, сделала несколько скачков боком, взбивая копытами землю, а потом снова припустила в галоп. Домине хотела удержать ее, резко натянув поводья, но кобыла уже почуяла свободу и не собиралась подчиняться. Вместо этого она ринулась вперед. Домине одной рукой вцепилась ей в гриву, другой сгребла поводья и думала только о том, чтобы не вылететь из седла. Наконец у Роузи проснулась совесть — кобыла остановилась, в нервном возбуждении переступая с ноги на ногу; от ее шерсти валил пар. Домине вспотела от напряжения, и ее охватила дрожь при мысли о том, что она только что непреднамеренно подвергла опасности жизнь лошади — ведь та могла сломать ногу, попав копытом в кроличью нору. Сползая с ее спины, Домине нежно потрепала кобылу по шее, тяжело дыша и пытаясь разогнать панику. В этот самый момент она услышала конский топот и обернулась — прямо на нее летел вороной гунтер. Осадив жеребца, Джеймс Мэннеринг наклонился в седле, схватил Домине за шиворот и взбешенно встряхнул.

— Ты что, совсем спятила?! Идиотка! — заорал он. — Ты не понимаешь, что Роузи могла споткнуться и сбросить тебя?! Что ты хочешь доказать, Домине? Что небезопасно оставлять тебя одну?

Домине чувствовала смертельную усталость. Дрожащей рукой она смахнула с глаз спутавшиеся волосы и посмотрела на Джеймса безо всякого выражения. Ей нечего было сказать. Он старше и в десять раз сильнее ее, но она не испытывала страха. Со странным равнодушием она отметила, что его глаза больше не были холодными и загадочными — в них голубым огнем мерцал страстный гнев.

— Ну? — сурово продолжал он. — Ты ничего не скажешь в свое оправдание? Или ты от страха язык проглотила?

Домине помотала головой, не проронив ни слова, и на мгновение он закрыл глаза, словно для того, чтобы выкинуть из головы ее образ. Затем он тяжело вздохнул и хрипло проговорил:

— Ты могла разбиться насмерть!

Домине с трудом сглотнула.

— Я… не думала об этом, — дрожащим голосом произнесла она. — Простите, если доставила вам беспокойство.

— Беспокойство! — эхом отозвался он. — Какое неподходящее слово!

Его руки скользнули по ее плечам к горлу, но в этом — жесте не было грубости. Он осуждающе покачал головой:

— Что мне с тобой делать?

Домине била дрожь — не от холода, а от того, что девушка внезапно четко осознала очень важную вещь: как бы он к ней ни относился, отныне она чувствовала себя молодой женщиной с незнакомыми ранее желаниями. Она не могла сказать, откуда взялось это ощущение, но инстинктивно понимала, что Джеймс Мэннеринг с этого дня для нее больше, чем опекун, больше, чем чужой человек, которому она обязана подчиняться до достижения совершеннолетия. Справившись с волнением, она сухо произнесла:

— Мне холодно. Я хочу вернуться в дом.

Джеймс немедленно отпустил ее.

— Не отставай! — приказал он и пришпорил жеребца. Домине, уняв нервную дрожь, с трудом взобралась на спину Роузи, и кобыла пустилась вскачь вслед за гунтером. Когда они добрались до конюшни, девушка совсем окоченела и, спешившись, начала согревать непослушные пальцы своим дыханием, притопывая и подпрыгивая от холода. Она думала, что Джеймс ушел в дом, оставив гунтера на попечение работника фермы, но тот через секунду появился на пороге конюшни и, внимательно посмотрев на Домине, мрачно распорядился:

— Иди домой! Ты посинела от холода. Я расседлаю Роузи.

Домине поколебалась, но все же решила не спорить. Она кивнула и побрела к дому, ругая себя за то, что у нее не осталось смелости прекословить ему. Утренние волнения измотали ее морально и физически, и девушка пошла наверх в свою комнату с тяжелым сердцем.