Сценарий счастья - Эрик Сигал

Это был не сон. Посреди ночи я проснулся и убедился, что по-прежнему лежу рядом с Сильвией. И она мирно посапывает в моих объятиях. Я не верил своему счастью. Сейчас она была еще прекраснее, чем всегда. Мне захотелось ее поцеловать, но я не хотел нарушить ее сон.

Я посмотрел на часы: начало шестого. Сквозь импровизированные ставни уже можно было различить полоски света, начинающие озарять ночное небо. Мне надо было возвращаться.

Я одевался очень тихо, но Сильвия вдруг открыла глаза, приподнялась на локте и в брезжущем свете пробуждающегося дня стала смотреть на меня.

Сначала она просто смотрела. Потом сказала:

— Нет.

— Что — нет?

— Не уходи, Мэтью. Я наклонился к ней.

— Хочешь, чтобы все узнали?

— Какое это имеет значение? Они все равно узнают, у меня это на лице написано.

— Это точно, — улыбнулся я. — На моем тоже?

Она кивнула.

— Значит, ты можешь остаться.

— Нет, — засмеялся я. — Не хочу, чтобы Жиль ревновал.

Она тоже рассмеялась, а я стряхнул ее чары и заставил себя сделать то, что должен был.

— Мэтью…

Я замер и прошептал:

— Не волнуйся, мы еще только открываем новую главу. Пока.

Я вошел в наш домик, и Жиль зашевелился. Он сразу потянулся к очкам, но я его успокоил:

— Не дергайся, еще рано. Я просто выходил прогуляться.

— Ах да, конечно, — сказал он таким тоном, что я не понял, догадался он или нет. — Не волнуйся, ты меня нискодько не побеспокоил. Я привык просыпаться в пять и идти смотреть на птиц. Раз ты уже на ногах, может, вместе пойдем?

Я поблагодарил его за приглашение и пообещал пойти как-нибудь в другой раз. Одновременно я был признателен ему за то, что он не видит, что происходит, или великодушно делает вид, что не видит. В любом случае я мысленно пожелал ему сегодня увидеть синюю птицу.

Мы продолжали играть в загадки еще почти двое суток. Остальные словно не замечали никаких перемен в нашем поведении, а мы были счастливы, что нас никто не трогает.

Потом, на третий день, Франсуа отправил нас оказать помощь больному вождю какого-то племени. Вдвоем в открытом джипе. Надо было отдать должное его благородству: он позволил мне взять с собой подружку на обычный вызов к больному. Вообще-то с этим прекрасно справляется один врач.

Когда мы вернулись, Франсуа встретил нас улыбкой.

— Ребята, я вас переселяю. Отныне вы оба живете в домике номер одиннадцать. Если, конечно, вы не против…

Мыс Сильвией переглянулись.

— Нет, не против, — ответил я за двоих. — Мы сделаем над собой усилие.

Тут меня осенило.

— Послушай, Франсуа, но ведь у нас только десять домов!

— Можешь мне не верить, Хиллер, но мы уже перенесли твои вещи в новое бунгало.

— И мои тоже? — ужаснулась Сильвия.

— Нет, мы решили, что ты предпочтешь это сделать сама. После работы, разумеется. Между прочим, среди наших выздоравливающих пациентов есть мастера на все руки. Эти умельцы возвели вам жилище в рекордно сжатые сроки — пока вы были в отъезде.

Это было заметно. Сооружение в каком-то смысле можно было считать архитектурным шедевром — оно сочетало прямоугольные очертания телефонной будки с легким наклоном Пизанской башни. Но все это не имело ровным счетом никакого значения против одного неоспоримого достоинства: оно стояло отдельно от всех других домиков, позади складского сарая. А главное — это был наш первый дом, пусть и неказистый. Мы с Сильвией стояли рука в руке, глядя на свое свежевыстроенное жилище.

— Рада? — спросил я. Она улыбнулась:

— Я же тебе говорила: все и так узнают.

— Вот и хорошо. Не надо никому ничего объяснять.

В этот момент нас издалека окликнул Франсуа:

— Позвольте вам напомнить, что это ни в коей мере не оправдание для того, чтобы опаздывать на работу. Даже на минуту!

Незачем говорить, какие замечательные ночи нас ждали в этом шалаше.

И мы были очень, очень счастливы.

Мы плавились от зноя, но все-таки были в состоянии замечать, что творится вокруг.

Земля была выжжена. Если не считать бесстрашных лиловых цветков палисандрового дерева, ничто здесь не только не цвело, но даже и не росло. Пейзаж подавлял своей однообразной окраской — он был уныло-бурый с едва заметным рыжеватым оттенком. В минуты задумчивости я порой представлял себе, что это — следствие огромного количества человеческой крови, впитанной этой землей.

И в госпитале время от времени до нас доносились звуки перестрелки. Тревожные звуки, и в первую очередь потому, что они предвещали прибытие к нам на операционный стол новых жертв кровопролития. Политическая принадлежность раненых пациентов меня не интересовала. Некоторые были такие юные, что, я думаю, они и сами не осознавали своих пристрастий. Что только лишний раз подчеркивало бессмысленность этой войны.