Счастье за углом - Дебора Смит

Голые любители выживания, живущие на пепелище. Естественно, чужаков это не убедило. Они подошли ко мне, когда я поставил ящик тушенки рядом с консервированными овощами, керосином, блоком туалетной бумаги и ящиком водки, которую Джеб привез мне из водочного магазина ABC в Эшвилле, рядом пристроился пятифунтовый мешок с мукой грубого помола со старой мельницы в Тартлвилле. Как только мука грубого помола войдет в ваш привычный рацион, можете считать себя южанином. Она меняет ДНК.

Глядя на столь эклектичный набор покупок, визитеры заулыбались.

— Чувак, ты выглядишь как человек, умудренный жизнью, — сказал один из них.

Чувак, да ? Двое других таращились на меня так, словно рядом вот-вот появится мой близнец-альбинос и начнет играть на банджо. Прожив в горах около четырех лет, я с легкостью мог имитировать местный горский говор — ладно, у меня выходило, как у плохого актера. Однако достаточно для того, чтоб обмануть нескольких наглых заезжих засранцев.

— А то, мужик, — сухо сказал я. — Чем могу служить?

— Могу поспорить, ты тут везде успел поохотиться и порыбачить. И знаешь, где можно найти заброшенный дом или ферму.

— Я очень хорошо знаю, где тут можно надежно спрятать трупы.

Они слегка побледнели, потом рассмеялись. Главный засранец сказал:

— Ладно, чувак, а что скажешь по поводу пятидесяти баксов за небольшую прогулку?

— Пятьдесят баксов! Да ну! Вам реально нужно найти тут что-то особое?

— Ты когда-нибудь слышал об актрисе Кэтрин Дин?

— Конечно, слышал! Даже видел пару фильмов с ней. Очень красивая.

— Насколько мы знаем, она навещала тут свою бабушку по имени Мэри Ив Нэтти. Мы… поклонники Кэтрин. И хотели бы посмотреть на дом бабушки.

— Да там особо не на что смотреть.

— Может, и нет, но нам хотелось бы сделать пару снимков. Как насчет сотни баксов за то, что ты покажешь нам туда дорогу?

— Bay, сто баксов! — Я враскачку подошел к их седану. — Знаете, ребята, не думаю, что ваша городская машинка доберется до дома Нэтти. Я могу отвезти вас в своем грузовике.

— Без проблем, чувак.

Я уставился на заднее сиденье седана.

— У вас там целая куча всяких камер! Профессиональных, как я погляжу. И это для нескольких фоток? Впечатляет. Вы, ребята, наверно, работаете на те желтые газетенки, которые у нас в лавке продают?

— Что-то вроде того. Так мы договорились?

— А то! Грузите эти цацки ко мне в кузов, я вас прямо сейчас завезу.

— Круто!

Я подождал, пока они сложат камеры, объективы, внешние вспышки и штативы стоимостью примерно — очень примерно — в десять тысяч долларов рядом с моими покупками. А потом сказал:

— А подождите-ка, у меня есть идея, как добыть вам чуть больше места.

Достав из-под сиденья моего винтажного грузовика вполне винтажную монтировку, я без улыбки пошел на них и лучшим бруклинским рыком моего отца сообщил:

— А теперь прочь с моей дороги, пока я не расплескал ваши сраные мозги по всей парковке.

После чего за несколько секунд, пока они вопили, бежали и умоляли, я превратил все их камеры в горку сияющего осколками мусора.

Отличная получилась бы скульптура для Сортира Изящных Искусств.

Я назвал бы ее «Неприкосновенность личной жизни».

* * *

Я стоял перед судьей Бентоном Кайе в судебном зале Тартлвилля. Судья Кайе был единственным чернокожим в округе, если не считать Энтони из службы UPS. Коренастый и невысокий, с лицом, которому не пошло на пользу близкое знакомство с пехотной миной во Вьетнаме, с телосложением, которое намекало на профессиональные занятия боксом во время учебы в университете, судья казался тем, кто с симпатией отнесется к лишенному гражданских прав аутсайдеру вроде меня. Тем более что я играл с ним в покер по воскресеньям, сделал эскиз и построил беседку для его жены, Долорес, которая увлекалась теплицами.

Но вместо этого судья Кайе тыкал в мою сторону рукояткой молотка, выставляя ее, как ледоруб, и с четким акцентом Корлеоне вещал:

— Эти фотографы вернутся туда, откуда приехали, и расскажут людям, что все мы здесь дикие жестокие выродки. Все, включая меня. И я не вижу тут ничего смешного.

— Я понимаю, ваша честь. И обещаю, что этого не повторится. Они не вернутся. На самом деле я сильно сомневаюсь, что их еще хоть раз заманят в Северную Калифорнию.

— Ты ведешь себя как сторожевой пес, исходя из собственных интересов, так ведь? Все знают, что ты хочешь выкупить дом Нэтти для себя.

— Да, я хочу купить дом Нэтти. И всегда хотел. Если Кэти Дин согласится его продать, я куплю. Но дело не только в этом. В ее личную жизнь и так слишком часто лезут. И я не позволю фотографам пролезть еще и на ферму.

— Благие намерения не заменят тебе соблюдения закона. Насколько я вижу, ты ничуть не жалеешь о том, что запугал до смерти трех социальных паразитов и уничтожил все их оборудование.

— Это неправда, ваша честь. Я сожалею. Я очень хотел бы еще раз врезать лопатой по четырехсотмиллиметровому объективу. Потому что разбил только кофр.

Бентон отложил молоток. Взглянул на стенографистку поверх очков для чтения.

— Миссис Халфакр, дайте пальцам отдохнуть. Это не для протокола.

Миссис Халфакр улыбнулась и положила руки на колени, обтянутые лимонно-желтым платьем с вышивкой из розовых пасхальных цыплят по подолу. Бентон мрачно на меня уставился.

— Я уже четыре года хочу задать тебе один вопрос. Сейчас ты под присягой, так что я рассчитываю на искренний ответ.

— Есть правда, а есть факты. Но я постараюсь.

— После событий одиннадцатого сентября ты не пытался пойти в армию?

— Пытался. Несколько раз. Но мне отказали. Им не понравились мой возраст за тридцать и слишком сильное желание убивать всех по имени Мохаммед.

— А ты не думал о терапии, которая поможет тебе справиться с гневом? Твои сеансы с доктором «Смирнофф» и «Абсолют» не в счет.

— Терапия существует для тех, кто страдает от немотивированных припадков ярости и вины. Мои гнев и вина полностью мотивированы фактами.

— Я читал о том, что ты сделал одиннадцатого сентября. Никаких фактов, доказывающих твою вину, я не вижу.

— Я должен был заниматься сыном в то утро. Мы с женой, как обычно, спорили, чей график работы важнее, ее или мой, и это я настоял, чтобы она забрала ребенка. В итоге они оба погибли. Этого факта ничто не изменит.

— Понимаю. Ты считаешь, что должен был предвидеть будущее и все решения принимать в зависимости от итогов. И предусмотреть даже действия террористов. То, в чем ты винишь себя, Томас, всего лишь злая воля неподвластной нам судьбы. То, чего ни ты, ни я, ни кто-либо другой не могли предвидеть.