Темный час - Дилейни Фостер

— Что ты имел в виду, когда сказал беспомощные молодые девушки?

Он резко повернул, пересекая полосу движения, и посмотрел на меня. Вокруг нас раздавались автомобильные гудки.

— О чем ты говоришь? — спросил он, затем снова сосредоточился на дороге. Слава богу.

— Когда ты разговаривал с моим отцом, ты сказал, что в отличие от беспомощных молодых девушек, время — это то, чего у него не так много. Какие беспомощные молодые девушки? Что это значит? Почему ты дал ему пять дней? — О каком сообщении говорил Чендлер? Почему моему отцу нужно было больше времени?

— Может, тебе стоит спросить его.

Я продолжала смотреть в окно.

— Возможно, я бы спросила, если бы хотела поговорить с ним прямо сейчас.

Он усмехнулся про себя, но это было недолго. Его рука вцепилась в руль, а выражение лица стало жестким.

— Он не тот человек, за которого ты его принимаешь, Эннистон. Не спрашивай больше ни о чем, потому что это все, что я собираюсь сказать.

Без шуток. Человек, за которого я его принимала, спас бы меня, как только узнал, что я пропала, или хотя бы попытался это сделать. Он бы точно не оставил меня одну. Всю свою жизнь я считала себя сильной. Никогда еще не чувствовала себя такой беспомощной. От всех этих вопросов у меня разболелся мозг, и было очевидно, что от Чендлера я больше ничего не добьюсь.

Он использовал мое имя, мое настоящее имя, вместо Принцессы. Это был единственный луч света посреди бури, и я цеплялась за него, пока могла.

— Я Эни, — я посмотрела на него, пытаясь понять, может быть, я каким-то образом проникла в него так же, как он проник в меня. — Большинство людей зовут меня просто Эни.

Вернувшись в пентхаус, высокий худощавый мужчина в темно-синем костюме встретил нас в холле. Он протянул Чендлеру коричневый бумажный пакет. Что бы ни было внутри пакета, он пах корицей, свежеиспеченным хлебом и раем.

Чендлер дал ему чаевые, а затем повел нас к лифту. Стоявший на страже громоздкий парень ухмыльнулся, увидев меня. Он захихикал, когда мы прошли мимо него.

— Пинай камни, засранец, — пробормотала я, когда двери закрылись. Я была не в настроении терпеть его презрение.

— Он просто делает свою работу, — сказал Чендлер, не обращая внимания. Как-будто его работа заключалась в том, чтобы закрывать глаза на похищение.

— Я не знала, что самоуверенный засранец — это настоящая карьера.

Его жесткое выражение лица не изменилось: — Ты будешь удивлена тем, как некоторые люди зарабатывают свои деньги.

Казалось, что в его словах был скрытый смысл, но мой резервуар был на исходе от сарказма и энергии.

Как ты? Я хотела спросить, но не стала. Я все еще понятия не имела, чем занимается Чендлер и как он смог позволить себе пентхаус в Нью-Йорке, но если бы мне пришлось гадать, я бы поставила на то, что это как-то связано с кровью на его рубашке вчера. Серийный убийца приходил мне в голову раз или два.

Когда двери лифта открылись, мой желудок уже издавал неловкие звуки. Двадцать один этаж сладкой пытки корицей. Безвкусные макароны — это еще куда ни шло.

Он поставил пакет на кухонную стойку, затем начал вынимать его содержимое.

— Я заказал ее по дороге в аэропорт. Я подумал, что из-за беготни у тебя разыгрался аппетит.

Это была… человечность, которую я услышала в его голосе?

Не может быть.

После всего, через что прошли мои эмоции за последние два дня, возможно, это был способ моего разума ухватиться за позитив. В любом случае, я приветствовала это.

Он поставил два пластиковых контейнера с прозрачными крышками рядом с пакетом.

— И это дерьмо действительно съедобно.

Возвращаемся к реальности.

Я закатила глаза и села на один из металлических барных стульев вокруг кухонного острова. Самые вкусные французские тосты, которые я когда-либо видела в своей жизни, атаковали мои чувства, когда я сняла крышку. Толстые ломтики, покрытые сахарной пудрой по бокам. Я открыла маленький круглый контейнер с сиропом и вылила его сверху. От одного взгляда на это у меня потекло изо рта.

Чендлер сел на стул рядом со мной: — Я обещаю, что он не отравлен.

Я подняла бровь, разворачивая пластиковые столовые приборы: — Так говорит каждый, кто когда-либо пытался кого-то отравить.

Он отрезал уголок своего тоста, обмакнул его в сироп, затем поднес вилку к моему рту.

— Вот. Можешь взять мой.

Я замерла, вспомнив, как в прошлый раз он подносил что-то к моим губам. От одного его присутствия по моим венам разлилось тепло.

В его глазах был вызов, как будто он тоже это чувствовал. Он провел вилкой по моим губам, размазывая сироп и сахарную пудру по моему рту. Затем он сделал то же самое с собой. — Вот так. Теперь мы умрем вместе.

Как Ромео и Джульетта.

Боже мой. Я официально потеряла свой чертов разум. Это была не романтика. Это было безумие. Час назад я хотела убежать от него. Теперь я хотела попробовать сахар на его губах.

Его язык высунулся и провел по нижней губе, вбирая сладкую белую пудру. Он вернул вилку ко мне. Его напряженный взгляд не ослабевал: — Ешь.

Я наклонилась, губы разошлись, рот открыт, язык готов. Я не могла остановиться. Да и не хотела. Нас притягивало друг к другу, как два магнита.

Чендлер поднес вилку к моему рту и с горячим взглядом наблюдал как я жую. Потом он протянул руку и отрезал уголок моего тоста, а затем отправил его в рот. Призрачная улыбка коснулась его губ, когда он жевал, первая искренняя улыбка, которую я видела с тех пор, как приехала сюда. Эта улыбка растопила каждый дюйм моей души.

Мое сердце было в беспорядке.

Билось.

Колотилось.

Грохотало.

Я была слишком уязвимой сейчас. Это было слишком свежо, слишком ошеломляюще. Казалось бессмысленным притворяться, что того, что только что произошло, не было.

Я откусила еще кусочек.

— Я знаю, ты просил не спрашивать тебя больше ни о чем, но…

Он отложил вилку: — Мы действительно собираемся сделать это снова?

— Мы будем делать это столько раз, сколько потребуется, — я тоже отложила вилку. — И я думаю, что после… всего… я заслуживаю некоторых ответов.

Его челюсть сжалась, когда он выдохнул через нос.

— Ты, должно быть, самый упрямый мазохист, которого я когда-либо встречал, — он прислонился к спинке барного стула и