Старше - Дженнифер Хартманн

— Серьезно?

— Да.

Мы смотрели друг на друга в ночном сумраке, в моих округлившихся глазах было поражение, а в его глазах мелькало неприкрытое веселье.

Из меня вырвался взрыв смеха.

Я закрыла рот рукой, держащей поводок, и хихикала в ладонь, отчего золотистый ретривер плюхнулся на носки моих кроссовок.

— Вот это да. Похоже, я романтик.

Смех оборвался, и Рид подмигнул мне, а затем наклонил голову.

— Ты говоришь так, будто это плохо.

— Иногда мне кажется, что так оно и есть. Это делает человека мягким и уязвимым в суровом и жестоком мире.

— Может быть, миру нужно больше таких людей, как ты.

Мне хотелось улыбнуться, но я не была уверена, что верю в это, поэтому просто пожала плечами и снова уставилась на свои ногти.

— У тебя есть любимый цветок?

Когда я подняла глаза, он снова нахмурился.

— На самом деле это не самая моя сильная сторона. Но у меня есть любимая видеоигра.

— И какая же?

— «Mortal Kombat».

Я поморщилась.

— Типичный парень.

— Но, похоже, «Обитель зла» может ее потеснить.

— Кажется, ты рад этому.

— Да. Нам следует сыграть вместе, — сказал он. — Я видел, как ты надирала задницы в «Donkey Kong». Я немного напуган.

Какое-то чувство пронеслось сквозь меня, шлейф света и мерцания ударил в живот.

— Ладно, конечно. Звучит забавно.

Он медленно кивнул, затем ткнул большим пальцем через плечо.

— Мне пора.

— Хорошо. Извини, что задержала тебя. — Я натянуто улыбнулась, желая, чтобы время замедлило свой бег, чтобы у меня было больше мгновений с ним. Больше вспышек. А еще хотелось, чтобы время пролетело, как падающая звезда, и он больше не видел во мне ребенка. — Спокойной ночи, Рид.

— Да, — тихо ответил он. — Спокойной ночи.

Когда я отвернулась, слегка натянув поводок, Рид еще раз окликнул меня.

— Фотография.

Я застыла на месте, спиной к нему. Мое дыхание вырывалось наружу, как белое облачко на фоне холодного воздуха. Я повернулась и уставилась на него с расстояния в несколько футов, пока он выпрямлялся, оттолкнувшись от борта грузовика.

— Тебе стоит заняться фотографией. — Его взгляд был нежным, когда он встретился со мной взглядом. — Для твоих вспышек.

Для моих вспышек.

Моих моментов.

Глупые слезы застилали мне глаза, пока я смотрела, как он отвел от меня взгляд и отвернулся, затем обошел переднюю часть грузовика и направился к водительской двери. Комок застрял у меня в горле. Через несколько секунд с подъездной дорожки меня осветили две фары, и Рид бросил на меня последний пронзительный взгляд через лобовое стекло, прежде чем дать задний ход и выехать на тихую улицу.

Я запомнила этот взгляд.

Я нажала воображаемую кнопку в своем сознании, поймала его в ярких красках и запечатлела в своем сердце.

Щелк.

ГЛАВА 8

— Гадость, ты весь мокрый!

Я сидела на скамейке в парке после уроков, на коленях у меня лежал учебник, а у ног дремала Божья коровка. Напечатанные слова плясали перед глазами, мое внимание отвлекали Рид и Тара, спаррингующие в нескольких ярдах от меня на асфальте. Наступил март, принесший с собой пятидесятиградусную12 температуру, утренние дожди и полудни, купающиеся в солнечном свете.

Я жаждала весны больше, чем большинство людей. В холодные месяцы мне некуда было сбежать, когда отец впадал в ярость, и зимний воздух был таким же жестоким, как и он сам.

Одно воспоминание было особенно ярким.

Я нарисовала картину на уроке творчества в пятом классе. Зимний пейзаж с искрящимся снегопадом и белыми шапками горных вершин. Конечно, это не был шедевр, но я им гордилась. Моя мать безучастно смотрела на экран телевизора, потягивая неразбавленный джин из бокала, а постоянный смех ситкома, напоминающий мешанину равнодушного хихиканья, звучал неразборчивым фоном.

— Хочешь увидеть картину, которую я нарисовала? — спросила я, устраиваясь рядом с матерью на обшарпанном диване и загораживая ей вид на экран.

Единственным ее ответом было медленное моргание.

— Я получила за нее хорошую оценку. Учителю понравилось.

Она машинально отодвинула мою руку. Ничего не ответив.

Ощущение боли и уязвимости захлестнуло мою грудь.

— Мама, — попыталась я настоять. — Ты посмотришь?

— Твой отец вернулся.

Мои легкие сжались от страха, когда шины его грузовика заскрипели по гравию. Затем дверь с грохотом распахнулась. Отец ворвался внутрь, его заросшее щетиной лицо было перепачкано маслом после долгого рабочего дня в механической мастерской.

Я съежилась, надеясь затеряться в подушках, накрывшись картиной.

— Ужин? — Отец провел руками по своим поношенным джинсам, оставляя следы грязи по дому, пока шагал через гостиную. Его глаза остановились на мне, сузившись от отвращения. — Я не чувствую запаха еды. Чем вы двое занимались весь день?

Я отпрянула, когда отец вырвал бокал с джином из рук моей матери. Она даже не вздрогнула, потянулась к полупустой бутылке и сделала большой глоток. Потухшие глаза смотрели на мелькающие изображения на экране телевизора.

Вскочив с дивана, я попыталась сбежать в спальню, но меня остановила рука, скользнувшая, как змея, по моему локтю.

Синяк. Сильный.

— Что у нас тут? — Отец выхватил у меня картину, его темные глаза забегали по краскам и мазкам. — Это мог нарисовать даже малыш.

— Я сделала это в школе. — Он ловко увернулся от моей попытки выхватить картину. — Пожалуйста.

— Пожалуйста? — Его губы скривила усмешка. — Пожалуйста — это правильно. Пожалуйста, дайте мне гребаного ребенка, который может держать чертову кисть, а не это жалкое недоразумение. Пожалуйста, дайте мне что-то большее, чем это безмозглое дитя, которое не знает своего места. Ты весь день рисуешь, когда к приходу отца ужин уже должен быть на столе. В доме чертов беспорядок. Что с тобой не так?

Слезы застилали мне глаза.

— Со мной все в порядке. Я только что пришла домой из школы.

— Наверняка валяла дурака на игровой площадке. Носилась по кругу и прыгала через скакалку со своими маленькими друзьями. — Он собрал слюну и плюнул на мою картину, размазав по изображению мерзкую желтую субстанцию. — Это все, чем ты когда-либо будешь. Мечты наяву и растраченный потенциал. Стыдоба.

Я в оцепенении уставилась на уничтоженную картину, краски расплывались вместе с моей уверенностью в себе. Мама сидела на диване, как безвольный овощ, и только смех срывался с ее губ, когда персонаж на экране отпускал глупую шутку. Она отгородилась от меня. Отгородилась от всего.

— Это было нелегко нарисовать. — Мой опустошенный взгляд вернулся к картине. — Я много работала над ней.

Отец чуть не подавился от смеха.

— Ты не умеешь ничего делать. Все,