Американка - Хэдди Гудрич

Через общих знакомых Анита выяснила, что сразу после свадьбы Даниеле отвез свою жену в дешевый отель в Сорренто и там, в первую брачную ночь, бросил ее.

— Раньше я много страдала, я выплакала целое море слез, — произнесла Анита, взяв сигарету в рот. — С меня хватит. Сейчас я не плачу, сейчас я в бешенстве.

Впервые я видела Аниту в гневе. Значит ли это, что ее траур закончился? Или он только начался? Или — эта гипотеза казалась мне сомнительной — периоды траура не очерчены четкими линиями, а больше похожи на размытые тени от карандаша, накладывающиеся друг на друга?

* * *

В следующее воскресенье ближе к вечеру в дверь постучался Доменико, с упаковкой фиников в одной руке и бутылкой «Глена Гранта» в другой. Анита несколько официально познакомила нас, сняв трубку телефона, который начал покрякивать, как утка, медленно повернула ключ в замке и открыла гостиную.

Анита усадила нас с Доменико на диван, сама же изучала подарочную упаковку виски. Она радостно вскрикнула, увидев, что напиток почти восемнадцатилетней выдержки, и с энтузиазмом принялась открывать бутылку. На уроке греческого я узнала, что слово «энтузиазм» буквально означает «одержимый богом». Этим словом описывали состояние экстаза, в который, приняв дары просителя, входил Дельфийский оракул, чтобы предсказывать будущее.

— Значит, я не забыл, что ты любишь, — сказал Доменико глубоким голосом, но смотрел он на меня, словно хотел получить одобрение от меня, а не от Аниты.

— Как это мило с твоей стороны, Доменико! Выпьем прямо сейчас. — Сегодня Анита пустила в ход свой наиболее утонченный итальянский. Она достала из изысканно украшенного шкафа три граненых бокала. — Попробуй и ты на этот раз, Фрида.

— Ты никогда не пробовала виски? — спросил у меня Доменико.

— Ну она еще очень молода, — ответила за меня Анита, усаживаясь и наливая виски на палец в бокалы. — Всего шестнадцать лет исполнилось в начале июля, верно?

Я почувствовала, что им обоим неловко. Им легче разговаривать со мной, чем между собой, им нужен посредник, опора. Мне было несложно, хоть я и не понимала, почему так. Разве они не родственники? Разве они не знают друг друга всю жизнь? Разве Доменико не женат?

Доменико — невысокий, но крепкий мужчина, от которого исходило спокойствие. У него оказались густые кудрявые волосы, пронзительный взгляд, в котором чувствовалась какая-то боль. Он редко улыбался, не использовал лосьон после бритья, не носил ни золотых браслетов, ни часов. Он не задавал мне стандартные вопросы. Его вопросы заставляли задуматься и предполагали такие же нестандартные ответы. Он не спрашивал, хорошо ли мне в Кастелламмаре, не уточнял, нравится ли мне виски, которое я только что попробовала. Он спросил, на что виски похож.

— Не знаю, — отозвалась я. — От него больно, как будто пламя обожгло язык.

Доменико был немногословен, но у него низкий завораживающий голос, как у буддистов, читающих мантры. Моя мама все время слушала их на кухне. Голос Доменико было так приятно слушать, что я тоже задала ему вопрос:

— Кем ты работаешь?

— Я художник, — ответил Доменико и сделал глоток.

Анита добавила:

— Он пишет прекрасные картины маслом, пейзажи Кастелламмаре и иногда Граньяно.

— Да, в основном пейзажи. Горы, залив, закаты.

— Их можно увидеть в лучших галереях на соррентийском побережье. Они восхитительны.

— По крайней мере, на деньги от продажи пейзажей можно жить.

На улицы опустилась вечерняя синева. Она пробралась в комнату сквозь едва поднятые жалюзи. Единственная лампочка над нашими головами излучала слабый искусственный свет, словно полная луна. Такое освещение создавало странные тени в комнате. Это в сочетании с огромным гобеленом в тонах зеленого мха и дивана того же цвета создавало впечатление, что мы находимся посреди густого леса, и на дворе царит вечная ночь.

— Ой, белье! — Анита неожиданно выпрямилась.

— Я сниму. — Я рада, что нашелся предлог дать им поговорить наедине и увильнуть от второго глотка виски.

Белье было уже тронуто вечерней влагой. Я быстро сняла прищепки и бросила вещи в корзину, решив сложить их как следует уже внутри. Я спешила, и из руки выскользнул носок.

Он падал спокойно, нежно и тихо, как осенний лист, время которого пришло. И все же я подпрыгнула от неожиданности. Как так получилось: еще секунду назад носок был у меня в руке, а теперь его нет? Я посмотрела вниз: мучительно неподвижный носок сверкал чистотой на фоне грязного цемента. И я все еще не могла поверить в его падение. Теперь мне придется спуститься к синьоре Ассунте.

Я зашла в гостиную. Анита и Доменико разговаривали вполголоса; они придвинулись друг к другу, их бокалы снова были наполнены янтарной жидкостью.

— Анита, прости, у меня упал носок.

— Какой? — спросила она слегка рассеянно.

— Наверное, Рикки. Что мне делать?

— Что ж, иди подними его. В чем проблема-то? — Кажется, ее не сильно беспокоила моя секундная невнимательность, может, ее предупреждение о синьоре Ассунте было преувеличением. Или теперь Анита уже не ощущала неловкость и хотела побыстрее от меня отделаться, чтобы побыть с Доменико наедине. — Смотри, все просто, — добавила она ласково. — Спускайся на первый этаж, и слева от лифта увидишь дверь. На ней указана фамилия — Куомо. Постучи и объясни, что тебе надо пройти забрать носок.

— А не поздно?

— А что делать? Нельзя же его там оставить на ночь, носок испачкается. Ты же не боишься?

— Нет.

Я спустилась вниз. На первом этаже оказалось две двери, одна из них могла быть дверью кладовки. Рядом с другой висела табличка с фамилией Куомо. Правда, сверху была указана еще одна фамилия — Эспозито. Я начала сомневаться. Точно ли это та квартира? К тому же Анита сказала мне постучать, но у двери висел звонок, пожелтевший, как сигаретный фильтр. Я думала, не вернуться ли уточнить, однако не хотела прерывать важный разговор, который шел несколькими этажами выше. Я решилась постучать.

Мне открыла женщина с черными волосами. Странно, мне казалось, что синьора Ассунта седая, старше и страшнее. Но я все равно была поражена. У нее были жирные редкие волосы, грузное тело, утолщенное в каких-то неправильных местах, словно у неаккуратно набитой тряпичной куклы. На женщине были войлочные тапки, грязное домашнее платье, которое только отчасти скрывал фартук, доходящий ей почти до шеи, белой и рыхлой, как соус бешамель, который забыли вовремя снять с огня. Но отвратительнее всего выглядела ее борода. На бледной, как полотно, коже виднелись пара десятков черных толстых волосков, отчего подбородок напоминал морского ежа. Сходство усиливал приоткрытый рот женщины.