Принцип злой любви - Алена Воронина

Была совсем старая фотография, где два малыша в одинаковых коротких штанишках, сандаликах, маечках и панамках готовы были в любой момент сорваться со стульчиков, на которые их усадил фотограф. Под ней куча дружеских подписей. Была и одна явно профессиональная фотография, где Егор в белой рубашке курил, за его спиной кирпичная стена, разбитые стекла, черные провалы окон заводского здания. Ретушь и эффекты сделали молодого мужчину удивительно живым на фоне разрухи и еще более красивым. Этот портрет 'лайкнуло' более четырехсот человек, а ведь фото даже не на главной странице, его надо специально искать. Комментариев тоже хватало. И, что удивительно, был и негатив. Кто-то со странным ником написал "Нарцисс чертов!", кто-то пожелал ему отсутствия денег и секса (в более "изысканных" выражениях). Егор комментарии не удалял. Ему было или абсолютно все равно (во что я больше верю), либо он считал, что даже плохая реклама тоже реклама.

Еще одна фотография — Егор сидит в обнимку с брюнеткой в баре, и понятное дело, что это не подруга и не знакомая, а его девушка. Забавно, но тут лайков было гораздо меньше. Размещена она, кстати, не так и давно, но не Егором, а его другом с ником «Саша Коллекционер» (у последнего на страничке было много дам во фривольных нарядах и машин).

Были и фотографии с братом, только старые, пяти, а то и шестилетней давности.

У Артема в руках гитара и волосы белые — белые. И лица такие светлые... Юные.

Интересно, а они были близки?

Наверное, во многом благодаря нашим схожим интересам, мы с Васькой… ну, как хорошие друзья. Брат даже доверяет мне некоторые тайны (о некоторых я и сама догадываюсь, Васька каждый раз дуется, называя женскую интуицию 'читом'). Хотя в душе мне кажется, он считает меня 'своим человеком', и мой пол ему не особо важен.

Кофе давно остыл, солнце, потерявшееся со вчерашнего вечера среди облаков, так и не смогло выбраться из их липких лап. Кухня тонула в осенних сумерках.

Телефон запел так неожиданно громко, что я его чуть не выронила. Звонила мама, а зная Екатерину Валерьевну, можно сказать точно, она желает знать, не телепортировалась ли я до квартиры тетки и не еду ли уже обратно.

— Да, мам, — затараторила я. — Уже собралась, выезжаю.

Только оглушили меня не мамины возмущенные восклицания, а тишина, которая треснула, как стекло от удара камнем, когда она заговорила. Почти шепотом.

— Настя умерла. Позвони Саше. Пусть приезжает.

Мама отключилась почти сразу. Она у меня с железным характером, и, как мне кажется, плакала только если в далеком детстве. Даже когда умерла бабушка (их с тетей мать) она восприняла это, как должное, как то, чего не избежать, сказав на поминках, что восемьдесят пять лет, две дочери, внуки (а у кого-то и правнуки) — достойная жизнь.

Но сейчас она всхлипнула, это для меня стало громом среди ясного неба.

Я так и сидела в ступоре, пока она, справившись с эмоциями, не позвонила снова.

— Надо одежду подобрать и договориться о похоронах. Сама поеду.

— А что случилось-то, мам?

— Инфаркт. Позвони Саше.

Я знаю, мама не просто так меня об этом попросила. Учитывая осведомленность, Екатерина Валерьевна звонить племяннице не хотела, сообщение горестной новости могло вылиться в скандал. Мама не была готова, боялась, что не сдержится, выскажет дочке сестры все, что накипело.

Только для меня такое тоже в новинку.

Господи, как врачи сообщают о подобном?! Или полицейские? Как они сказали Егору о смерти брата? Чисто механически? Без эмоций?

В часовом поясе, где жила Саша, время уже перевалило за полдень. Я названивала минут тридцать, но двоюродная сестра трубку не брала. В конце концов, я просто написала сообщение. С точки зрения человечности и родственной связи, это, наверное, неправильно, но мне это сильно облегчило жизнь, по крайней мере, в тот момент, потому что я так и не смогла представить себе, как произнести это вслух.

Проснувшаяся Аня, узнав о случившемся, предложила помощь, ее отец был знаком с директором городского кладбища.

Саша так и не ответила.

* * *

— Привет, водолейчик!

Бодрый голос Игоря с моим настроением никак не сочетался и даже немного раздражал.

— Не заболела?

— Привет. Нет.

— Посидим вечером где-нибудь? — воспрял духом мужчина.

— Прости. Сейчас не до этого.

— Пижон приперся? — в голосе его послышались обида.

— Какой пижон? — не поняла я.

— Вчерашний!

— Ты про Егора? Нет, конечно!

Блин, Зиновьеву позвонить надо, я совсем забыла!

— Что случилось? — голос Игоря стал озабоченным.

— Близкий родственник скончался.

— Насколько близкий? — осторожно поинтересовался лев.

— Тетка.

— Соболезную, — мужчина вздохнул. — Помощь нужна? Приехать?

— Спасибо, не надо. Справимся.

— Если что, звони! Подсоблю.

Он отключился, а я вдруг вспомнила, как Анька — любительница всякого рода мистики, затащила меня как-то на 'прием' к гадалке. Та очень походила на цыганку, которая решила в какой-то момент отбиться от табора и осесть, взяв ипотеку, по крайней мере, манеры у нее были весьма схожи с пресловутым 'позолоти ручку'. Едва кинув на меня взгляд, провидица 'узрела', что нового клиента в моем лице ей не обрести, и бросила лишь, что я отталкиваю свое счастье сама. А может так и есть?

— Егор Михайлович, добрый день. Это Виктория.

— Здравствуйте, Виктория, — голос у него был усталый, хрипловатый.

— Егор Михайлович, вчера не было возможности поговорить нормально, но я хочу сказать сразу, что про шаги не уверена абсолютно. Если мне это попросту не померещилось, то, скорее всего, этому может быть куча разумных объяснений. Если надо, конечно, я могу дать показания следователю, или как там все это называется. Но я так понимаю, что следователи наверняка рассматривали такую возможность, и раз материалах дела ничего нет о постороннем вмешательстве, то это просто… просто мой личный глюк. В конце концов, шум мог идти и из зала с компами.

Мужчина долго молчал, на заднем фоне слышался автомобильный шум и гудки.

— В одном вы правы, прошло слишком много времени, — сегодня он говорил сдержанно и по-деловому, никаких эмоций, надежд и страхов. — Я думаю, этому действительно есть вполне логичное объяснение. Я подумаю, и перезвоню вам, если решу, что в этом есть смысл.

— Хорошо.

Трубка замолчала. И мне почему-то стало совсем чуть-чуть грустно. Может потому, что не смогла ему помочь, а может потому, что никогда... Так, хватит глупостей!

Я вздохнула, положила телефон на стол