Нежные признания - Элизабет Торнтон

Фэйт попыталась разобраться во всем: кое-что в словах пожилой женщины показалось ей странным.

— Почему вы сказали, что не было следов насилия? Вас это удивило?

— Нет! Просто…

— Что?

Ее светлость посмотрела на свой недопитый стакан с хересом возле подноса с чаем и потянулась за ним.

— Просто, когда я вернулась домой, то вспомнила некоторые странные вещи. — Она опустошила свой стакан, прежде чем продолжить. — В тот, последний, день Мадлен сказала мне, что узнала кое-кого, но у нее были причины не подать виду, когда их представляли друг другу. В то время я не подумала об этом, но когда приехала домой и служанка распаковала один из моих чемоданов, то на самом дне она нашла дневник Мадлен, завернутый в один из ее платков. Меня это очень удивило тогда.

— Как он попал в ваш чемодан?

— Не знаю. Не должен был. Мадлен всегда держала его при себе, потому что в нем хранились все записи о тех местах, где она побывала. Позже она писала статьи и продавала их в газеты и журналы. Так она зарабатывала, причем неплохо.

Фэйт с трудом удавалось вместить все это в сознание. Ее мама была исследователем и путешествовала, преимущественно, по Египту. Еще она была писателем и прекрасно обеспечивала себя… Наконец, девушка произнесла:

— Она была известным египтологом и писала статьи в газеты. Разве папа не узнал бы ее имя? Или я?

Ее светлость спокойно ответила:

— Она была известна в нашем узком кругу женщин-исследователей. Знаменитыми становятся только мужчины.

И писала она под псевдонимом Мадлен Вулф. Не думаю, что Мадлен хотела, чтобы ее узнал кто-нибудь из бывших друзей.

Фэйт пыталась не принимать близко к сердцу то, что напрямую касалось ее жизни.

— Мой папа недолго прожил после смерти мамы. Вы знали?

— Нет, мне жаль, но сомневаюсь, что он умер из-за разбитого сердца.

Фэйт начала было раздражаться, но быстро успокоилась. Никто никого не хотел оскорбить. Леди Коудрей и в голову не пришло выразиться более тактично. Это не имело никакого отношения к ее положению в обществе, по мнению Фэйт, но имело прямое отношение к тому, как она прожила свою жизнь. Будучи деликатной, она не продвинулась бы далеко в мире мужчин.

Они сменили тему, но Фэйт вскоре вернула разговор к тому, что ее интересовало больше всего. Собравшись с мыслями, она сказала:

— Не могла ли служанка случайно положить дневник не в тот чемодан, когда вы уезжали из Каира?

— Не знаю, как это возможно. Мы с Мадлен жили в разных комнатах. И он оказался на дне моего чемодана, завернутый в платок. Нет. Я уверена, что кто-то положил его туда намеренно.

Фэйт на секунду задумалась.

— Кто мог это сделать?

— Понятия не имею. Может быть, сама Мадлен? Все возможно.

Фэйт вспомнила слова леди Коудрей, что Мадлен узнала кого-то, но у нее были причины умолчать об этом, когда их представили друг другу.

— Был ли какой-нибудь намек в мамином дневнике на человека, которого, как ей показалось, она узнала?

— Я никогда не читала ее дневник. Он был зашифрован — «код Малкольма», как она называла его.

— Код Малкольма!

Ее светлость вскинула брови:

— Вы знаете его?

Фэйт кивнула.

— Его придумал мой папа. Кодирование было его хобби. Даже школьница с начальным уровнем греческого языка могла бы расшифровать его.

Она прикусила язык. И кто теперь был бестактен?

Ее светлость не обиделась.

— Именно так и говорила Мадлен. Но я совсем не знаю греческого. — Она поднялась. — Я принесу его вам.

Фэйт была поражена.

— Вы никогда не думали отдать дневник кому-нибудь, чтобы его расшифровали? Я имею в виду, все образованные люди немного знают греческий.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что я боялась, что дневник Мадлен может потревожить осиное гнездо. Она знала о людях такое, что лучше было бы не знать, совершала поступки, о которых не хотела бы, чтобы узнали другие. — Она едва заметно вздрогнула. — Я боялась того, что могу обнаружить в дневнике. Не знаю, как еще это объяснить, но я уверена, что дневник будет в безопасности у ее дочери.

Фэйт молча смотрела, как леди Коудрей выходила из комнаты.