Кривые зеркала - Жанна Даниленко

— Тихо, тихо, девочка, всё хорошо. Это был сон, — над ней склонился Иван Дмитриевич. — Моя бабушка говорила: «Ночь прошла и сон пройдёт». И ты скажи так. Ночь, если быть честным, ещё не прошла, но сон уже в прошлом. — Он провёл ладонью по её щеке, залитой слезами, а потом по лбу, покрытому испариной. — Я свет включу, тебе перестелить надо. И пойдём в перевязочную, шов посмотрю, лёгкие прослушаю, надо причину температуры найти.

Юля лишь головой кивнула.

— Хорошо, — прохрипела она.

— А вот и причина, — сказал Иван Дмитриевич и довольно потёр руки, как-будто Юлино карканье звучало для него музыкой.

Он вышел из палаты и позвал медсестру. В пустом коридоре голоса слышались очень чётко.

— Марина, Лапиной постель перестелить надо.

— А я при чём? Это санитарки дело, — услышала Юля раздражённый голос медсестры.

— Санитарка где? — В голосе Соколовского была сталь.

— А я знаю? Полы помыла и ушла. Иван Дмитриевич, в отделении тихо, спят все, неужели эта постель до утра не терпит?

— Ключи от санитарской у тебя?

— Есть и у меня.

— Неси свежую постель. Санитарку, как появится, отправь ко мне.

Он вернулся в палату.

— Юль, рубашку сними, она мокрая. У тебя запасная есть?

Юля отрицательно покачала головой, сгорая от стыда, хотя вроде бы Иван Дмитриевич и не предлагал раздеться при нём.

— На батарею повесь, она горячая, высохнет быстро. А сама подходи в перевязочную, я тебя там буду ждать.

Он ушёл, а Валентина, повернув голову к Юле, произнесла:

— Строгий какой! Он меня и принимал.

— Так это его палата, — запахивая халат, ответила Юля. — Вам повезло, Соколовский очень хороший врач.

— Он ко всем молоденьким девочкам неровно дышит, или только к тебе? — неожиданно спросила Валентина, хитро прищурившись.

Её слова задели Юлю, обсуждать Соколовского она ни с кем не собиралась, поэтому ответила немного резковато.

— У меня папа в этой больнице работает, они с Иваном Дмитриевичем приятельствуют.

— А-а-а-а… — понимающе отозвалась соседка.

Юля же повесила на батарею рубашку и отправилась в перевязочную.

* * *

Иван устал, операция затянулась. Пациент был тяжёлым, но кровотечение ему остановили и внутренние органы подлатали. Оставалось ждать. За пациента теперь отвечали реаниматологи.

Соколовский собирался лечь на пару часов в своём кабинете, но до этого решил проведать Юлю, и если она не спит, поговорить с ней о бабушке. Дурное настроение не способствует выздоровлению, одна температура чего стоит, а ведь не было никаких предпосылок.

Шов действительно оказался чистым, живот мягким, а кожа бархатной. Стало обидно, что на таком идеальном животике у девочки останется шрам. Поймал себя на мысли, что убирать руку совсем не хочется, да и реагирует он на девичье тело совершенно непрофессионально. Хоть бы она этого не заметила, неправильно это. Юля совсем девочка, ей нужно со сверстниками общаться, а не с побитыми жизнью циниками, такими, как он. Однако, как бы Иван не сопротивлялся своему влечению, Юля притягивала его всё больше, да и жизнь, словно издеваясь, сводит их раз за разом, испытывая его на прочность. А что он может предложить этой девочке? Иван был уверен, что лёгких отношений без обязательств она не поймёт и не примет. Так что нечего мечтать о несбыточном и пускать слюни.

Наложив повязку, Соколовский провёл девушку в свой кабинет, поговорить. Завтра на это времени у него не будет.

— Чаю хочешь? — спросил, опуская кипятильник в двухлитровую банку с водой.

Она кивнула.

— Пока закипит, прослушаю твои лёгкие и гляну горло.

После проведённого осмотра произнёс:

— Ангина у тебя, тёплое питьё в самый раз. — Он заварил чай прямо в банке, сыпанув целую жмень заварки, и, достав из шкафа две кружки, налил чай себе и Юле. — Погоди, пока остынет, потом пей, печенье бери, оно сухое, тебе можно.

Юля улыбнулась, глядя ему в глаза, но потом взгляд её упал на руку с широким обручальным кольцом на безымянном пальце, и улыбка пропала. Она отхлебнула из кружки чай и закашлялась.

— Горячий, — пожаловалась Юля.

— А я предупреждал! — попытавшись казаться строгим, сказал Иван. Но увидев расстроенное Юлино личико, тут же вернулся к прежнему заботливому тону. — Скучала в новогоднюю ночь? — спросил он и сам же ответил. — Скучала. Мы вот с женой у моих родителей встречали, там наш сын живёт. Тебя, как я понял, тоже бабушка вырастила?

Юля кивнула и всхлипнула.

— Был я у вас и бабушку твою видел. Тридцатого заходил, твой папа попросил помочь обработать пролежни. Я очень уважаю твоего отца, потому и пошёл.

— Она умирает? — прошептала Юля.

— Да, — произнёс он. — Никто в этом не виноват, но такова жизнь. Молодые могут умереть, а старые должны. Я не циник, хотя столько раз сталкивался со смертью, что не стать циником просто невозможно. Ты поймёшь, потом. Но к своим родным особое отношение. Ты же любишь бабушку?

— Люблю, — тяжело вздохнула Юля. — Правда, последнее время мне казалось, что я её ненавижу. Теперь сама себя за это казню. Я не желала ей смерти, и чтобы она так мучилась, я тоже не хотела.

— Даже не сомневаюсь. Зато результатом твоего самоедства стала ангина. — Он вздохнул, и в его глазах промелькнул озорной огонёк. — А теперь твои мама с папой скажут, что это я тебя лечил плохо и в моём отделении бардак и сквозняки.

Он знал, что этого никогда не произойдёт, но очень хотелось вывести Юлю на эмоции.

— Не скажут, — потупила глаза она.

— Меня тоже бабушка с дедом вырастили, любили, баловали, пытались дать всё то, чего не додали родной дочери, то есть моей маме. А потом разбились в аварии, дед умер на месте, а бабуля на столе у отца. — Он помолчал немного и продолжил. — Вот так бывает. Мне тринадцать лет было, жизни тогда без них не мыслил, переживал жутко. И в хирургию пошёл, чтобы доказать отцу, что я бы бабулю спас. Врал сам себе, отец мой очень хороший хирург, и он тогда сделал всё, что мог. — Иван подвинул к девушке печенье. — Ты ешь, в чае размачивай и ешь, тебе силы восстанавливать надо.

— Спасибо. — Юля надкусила печенье. — Даже не знаю, что сказать… Мне жаль, мне действительно жаль, — не поднимая головы произнесла Юля.

— Потом пришлось привыкать жить с родителями… —