Шепот багряной луны - Мия Флор

Я в ловушке.

В следующую секунду моя спина ударяется о стену. Каррас прижимает меня к ней своей грудью, а его отросшие за мгновение когти вонзаются в камень рядом с моей головой и крошат его в порошок.

Я взвизгиваю и плотно закрываю глаза. Страх заставляет потерять рассудок, и если бы не грудь Карраса, в которую я утыкаюсь носом — дрожа и всхлипывая, — я бы уже упала на пол…

— Пожалуйста, не надо, — я мотаю головой. — Прости. Прости, я…

Укус в шею. Я стону от боли, которая быстро расползается по телу, превращаясь в пламя и оставляя после себя сладкую дрожь. Чувствую его язык, зализывающий свежую рану. Я судорожно вдыхаю воздух вместе с острым винным запахом, поднимающимся с пола. Голова идет кругом, сознание затуманивает пелена томления. Каррас нежно прикасается к моим губам своими, и скопившийся страх выходит через слезы.

Он вытаскивает одну из лап из раскрошенной стены и ненадолго отстраняется. Я покорно наблюдаю за тем, как когти исчезают, и в его руке остается истерзанная записная книжка.

Он вскидывает её, раскрывает страницы — и я узнаю почерк моего отца.

На лице мужа появляется безумная улыбка. Это не к добру…

Мои глаза расширяются, потому что на мгновение мне кажется, будто передо мной не Каррас, а настоящий Риччи.

Может, это всё вино…

Улыбка быстро исчезает. Каррас взваливает меня на плечо и выносит из подвала, хрустя ботинками по осколкам стекла. Я ощущаю себя раздавленной.

Больше не сопротивляюсь.

В темноте комнаты Каррас опускает меня на кровать. Он нависает сверху, издавая знакомое зловещее мурлыканье и шепот.

Я задыхаюсь от его страсти.

Он решил выпотрошить меня здесь? Упираюсь руками и пытаюсь отползти, но на плечо тут же опускается когтистая лапа, прижимая к постели.

Риччи-монстр меняет свою форму, как хочет: тени то отрастают на его теле, словно оружие, то исчезают. Пара секунд — и вся моя одежда, включая нижнее бельё, превращается в непонятные лохмотья.

Что. Он. Делает?

Каррас впивается когтями в мои бёдра и разводит ноги в стороны.

Я облизываю пересохшие губы, нахожу руками спинку кровати и пытаюсь вытянуть себя из-под нависшего надо мной монстра в почти человеческом обличье. Но он надавливает когтями, тянет меня к себе. На бёдрах остаются мелкие порезы, я сжимаюсь и всхлипываю.

— Тише, пикколина… Не двигайся, если не хочешь, чтобы я озверел…

Я едва киваю и послушно замираю.

С губ срывается стон, когда Каррас, слизав кровь с внутренней стороны бедра и залечив оставленные им царапины, спускается к самому сокровенному.

Я сжимаю простыни, всхлипываю, стону от безумного, убийственного желания, когда чувствую его язык между ног. Он пьёт меня, пробует на вкус, а я — словно льдинка — таю.

— Сладкая… — хрипло произносит он, отрываясь и опуская ладонь на грудь.

Мне страшно выгнуться, страшно, что сейчас он сорвётся и сделает из меня фарш, страшны его алые глаза…

Я с трудом сдерживаю себя под напором его ласк — и всё же выгибаюсь навстречу с громким всхлипом.

Рычание. Звук рвущейся простыни.

— Пожалуйста…

Меня поглощает такая неистовая жажда большего, что на глазах проступают слёзы… Потому что это станет моей смертью.

Его пальцы сменяют язык.

— Понимаешь, чего ты хочешь, пикколина?

Его пальцы ускоряются во мне. Я рассыпаюсь на атомы. Он вновь возвращается языком и ласкает, доводя до такого безумия, что я готова умолять его взять меня на растерзание.

Почему со мной это происходит?

Наслаждение вспыхивает и проносится молнией по телу. Я вскрикиваю и запускаю ладонь в волосы Риччи, сжимая их и оттягивая. Кусаю подушку и подавляю крик.

Каррас отстраняется, ласково проводя ладонью по животу, унимая дрожь в теле и колотящееся сердце.

— Ещё никогда я не хотел овладеть тобой так, как хочу сейчас, — шепчет Каррас мне на ухо. — Но сначала я покажу тебе, что с тобой станет, если не перестанешь меня провоцировать… — он опускает ладонь на мою шею, сдавливает и я погружаюсь в темноту…

31

Аромат трав заполняет мое сознание. Протяжное, тоскливое пение хриплых голосов за дверью. Я не разбираю слов.

Открываю глаза и осматриваюсь. Я — в какой-то глиняной избушке с низкими потолками и темными стенами. Лежу на кровати. Ощущение, будто оказалась на съемках старинного фильма.

Я одета в длинную вышитую тунику. В ушах — серьги, на руках — браслеты. Я так пропитана запахом мирта, словно мне его несколько дней втирали в кожу. Я чувствую его даже на языке.

Слишком загорелая кожа. Чужие руки. Я — не в своем теле.

Скрип двери.

В избушку входит пожилой мужчина в длинной темной одежде и с хмурым лицом. Он что-то говорит, но я не понимаю — просто чувствую необходимость повиноваться.

Я спокойна. Сердце бьется размеренно. Слишком размеренно.

Выход.

На улице — ночь, багряная луна на небосводе. Меня прошибает ощущение дежавю.

Вокруг дома — мужчины и женщины среднего возраста с мрачными, молчаливыми лицами. В их руках — факелы, которыми они освещают путь.

Это они что-то напевают. Их одежда грязна, местами продырявлена; у кого-то босые, пыльные ноги.

По сравнению с ними я — роскошно одета. Но в их взглядах — сочувствие.

И тут меня осеняет.

Трибут. Я — жертва на заклание. Каррас показывает мне воспоминания одной из девушек.

Если бы я была в своем теле, ощутила бы ужас, волнение. Но в этом теле — спокойствие, необходимость. Решительность. Словно жизнь этих людей зависит от меня. Будто он спасет нас всех.

Я иду вперед, за мужчиной — жрецом. Толпа следует за нами.

Мы подходим к гробнице. Я узнаю ее — ту самую, возле моего дома. Только сейчас камни выше, величественнее.

Я даже подумать не могла, что здесь проводили жертвоприношения.

Покорно следую за жрецом. Подхожу к дереву. Мужчина привязывает меня за руки, пока я ощущаю полную отстраненность. Хочется крикнуть девушке, чтобы бежала, пряталась… но я знаю — бесполезно.

Толпа отходит дальше и заводит песню. Голоса тянут, завывают, погружая в транс.

Жрец что-то говорит, потом берет нож и делает надрезы на моих запястьях. Я не чувствую боли — лишь спокойствие.

Кровь стекает по рукам и насыщает землю, пока жрец и толпа продолжают напевать.

Легкий ветер треплет край моего платья, сбивает волосы.

Из гробницы появляется тень.

Только тогда я замираю — и ужас просачивается