Развод. Ты нас (не) сломал - Панна Мэра

— Спать хочу… — бормочет он.

И у меня перехватывает горло от радости. Я смеюсь и плачу одновременно, утыкаясь лбом в край каталки.

— Конечно, хочешь, — шепчу я. — Тебе можно. Ты огромный молодец.

Я поднимаю голову и только сейчас понимаю, что доктор Агапов все еще здесь. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, будто не хочет мешать нашему моменту. Но я не могу просто так промолчать. Меня распирает благодарность, страх, облегчение. Наверное, все сразу.

— Доктор… — голос дрожит. — Что теперь? Что будет дальше с вами?

Он смотрит на Ваню, потом на меня. И в его взгляде нет ни тени самодовольства или гордости. Только усталость и какая-то тихая, глубокая уверенность.

— Это сейчас неважно, — говорит он спокойно. — Я сделал то, что должен делать каждый врач.

— Но вы же… — я запинаюсь. — Вы рисковали. Собой. Своей карьерой.

Агапов едва заметно пожимает плечами.

— Карьера дело наживное. А жизнь пациента, нет. Я не герой, Татьяна. Я просто спасал ребенка.

Эти слова бьют сильнее любых пафосных речей. Я чувствую, как снова наворачиваются слезы, и поспешно отворачиваюсь к Ване, глажу его по волосам.

— Мам, — тихо говорит он, не открывая глаз. — Я играть буду?

Я замираю. Смотрю на врача, будто прошу разрешения ответить.

— Будешь, — спокойно говорит Агапов раньше меня. — Но не сразу. И только если будешь слушаться маму и врачей.

Ваня слабо улыбается.

— Я буду… честно…

Он снова закрывает глаза, и дыхание его становится ровным. Я выдыхаю вместе с ним, будто все это время задерживала воздух.

И тут в разговор вступает Егор.

— Савелий Александрович, — говорит он серьезно. — Вы в кабинете упоминали, что Ване понадобится особая реабилитация. Программа, специалисты, контроль. Что нам делать дальше?

Я слышу в его голосе напряжение. Он цепляется за детали, за конкретику, как всегда. Как будто если все разложить по полочкам, станет не так страшно.

Агапов переводит взгляд на него. Смотрит внимательно, оценивающе.

— Реабилитация — это важно, — говорит он. — Да. Она будет сложной, долгой и местами болезненной. Но это второй этап.

— А первый? — тихо спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне.

— Первый — это вы, — отвечает он просто. — Забота. Поддержка. Присутствие. Чтобы ребенок не чувствовал себя сломанным. Чтобы не боялся, что у него не получится. Чтобы знал, что его любят не за победы и медали.

Он делает паузу и добавляет, глядя то на меня, то на Егора:

— И желательно, чтобы рядом были оба родителя.

У меня внутри что-то сжимается. Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как эта фраза цепляет слишком глубоко. Слишком опасно.

Егор молчит. Но я чувствую его присутствие кожей. Его напряжение. Его желание что-то сказать — и одновременно страх сделать шаг не туда.

— Сейчас, — продолжает Агапов, — ему нужен покой. Остальное обсудим завтра.

Он направляется к двери, но Егор вдруг резко поворачивается к врачу.

— Я уверен, — говорит он твёрдо, даже немного грубо, — что Таня отлично справится. Она его мама. Очень внимательная, добрая и чуткая. Ей не нужна дополнительная помощь в этом. Я здесь… всего лишь попечитель.

Попечитель.

Слово звучит почти официально. Почти безопасно. И при этом режет.

Врач смотрит на него внимательно, словно хочет что-то сказать, но решает промолчать. Кивает и делает шаг назад.

Егор поворачивается ко мне. И вот теперь я вижу его глаза. В них боль. Настоящая, не показная. Такая, от которой становится не по себе.

— Вам продлили срок реабилитации в этой клинике, — говорит он тише. — Я поеду, продлю вам проживание в гостинице. И оплачу Ване все процедуры. Не волнуйся, всё будет организовано.

Он делает паузу, словно собирается с силами.

— Надеюсь, — добавляет он, — когда он очнётся, ты увидишь в его глазах надежду.

И тут же отводит взгляд.

— А мне пора, — говорит уже почти сухо. — Я знаю, что ты этого хочешь. Не буду мешать. Не буду мельтешить перед глазами.

Он разворачивается к двери.

И в этот момент внутри меня что-то рвётся.

Я вдруг очень ясно понимаю: если он сейчас уйдёт — по-настоящему, окончательно — между нами снова захлопнется дверь. Такая же, как десять лет назад. И на этот раз, возможно, навсегда. И почему-то мысль об этом становится невыносимой.

Я знаю, что, возможно, совершаю ошибку. Что прошлое никуда не делось. Что боль всё ещё там.

Но сердце, проклятое сердце, шепчет другое.

— Егор… — окликаю я.

Он останавливается. Медленно оборачивается.

— Ты можешь… — слова даются тяжело. — Ты можешь приехать завтра. Если хочешь.

Он смотрит на меня несколько секунд. В его взгляде читается удивление. Потом осторожная, почти недоверчивая надежда. И тёплая улыбка, которой я не видела у него очень давно.

Он уже собирается что-то сказать, когда с кушетки раздаётся тихий, сонный голос:

— И… — Ваня облизывает пересохшие губы. — И привези, пожалуйста, шоколадных кексов. Очень хочется сладкого.

Егор замирает. Потом улыбается шире. По-настоящему.

— Договорились, — говорит он мягко, а затем тихо выходит из палаты, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Я провожаю его взглядом, пока он не исчезает в коридоре. И вдруг внутри, где еще недавно была только тревога и усталость, появляется что-то новое. Теплое, мягкое, почти забытое чувство, будто сердце осторожно вспоминает, каково это, не защищаться, не бояться, а просто жить. Я смотрю на спящего Ваню, улыбаюсь сквозь слезы и позволяю себе эту мысль, почти шепотом, как разрешение самой себе: «Жизнь еще все расставит по своим местам!»