Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

Денис смотрит на меня долго.

— Наверное, ты права, — говорит он тихо, разачаровано.

— Я не знаю наверняка. У меня нет семьи и не было... Но мне кажется, ты знаешь.

Мы прощаемся без объятий. Он идет к выходу из парка, я — в другую сторону. Дома снимаю пальто. Разматываю шарф. Вешаю все на крючок. Кормлю рыбок. И потом сажусь на диван и плачу.

Не по Денису, он чужой, мне его жаль, но это другое.

Я плачу по той секунде на скамейке, когда была готова... По-настоящему готова стать «той другой», той, которая ждет, понимает, не требует и радуется пирожкам из чужого дома как знаку внимания.

Самое страшное — не то, что я согласилась. Я не согласилась. Самое страшное — что почти.

Голод по любви — это не метафора. Это тело. Горло. Грудь. Желудок. Это состояние, в котором крошки начинают выглядеть как ужин, потому что организм уже не помнит запах целого пирога.

Я сижу с мокрым лицом и думаю о Наташе Громовой, о ее красном маникюре, о том, что ей, наверное, тоже было одиноко. Просто она выбрала иначе. И я больше ее не осуждаю.

Я вообще не уверена, что выбрала лучше.

Я просто ушла.

И это, наверное, что-то да значит.

Глава 9. Просроченная задолженность: списание невозвратных долгов

Телефон звонит утром, как пожарная сирена в тишине.

Я сижу на кухне с кружкой чая и тетрадью, в которой пытаюсь наметить, чем заняться в оставшиеся дни отпуска. В списке уже есть: «поменять воду в аквариуме», «записаться к стоматологу», «найти мастера по потолку», «купить обувь на весну и лето». Последний пункт подчеркнут дважды — туфли после Максима все еще напоминают о себе пластырем на пятке.

На экране вспыхивает «Мама». Тело собирается раньше мысли. Плечи вверх. Живот внутрь. Пальцы холодеют. Отвечаю…

— Алло.

— Кира, — голос у мамы быстрый, напряженный. Не обычный обиженно-деловой, а тревожный. — Слушай, тут такое дело. Папа заболел и очень серьезно. Нужно пятьдесят тысяч на обследование. Срочно!

Я выпрямляюсь, руки предательски начинают дрожать.

— Что случилось? Что с ним?

— Ну вот… заболел… я же говорю. Давление, сердце, я не знаю. Сейчас не время объяснять. Ты переведи, и все.

— Мам, подожди. Я приеду.

— Не надо приезжать! — отвечает мама слишком быстро и резко. — Тут и без тебя разберемся! Ты лучше на работу выходи, нечего в отпуске прохлаждаться! Сейчас переведи пятьдесят, потом все расскажу.

— В какую больницу? Что сказали?

— Кира, я тебя прошу, не задавай сейчас вопросы. Все потом! Переведи, пожалуйста!

«Пожалуйста» у мамы всегда было самым опасным словом. После него сопротивляться становилось почти невозможно. Крик можно выдержать, обиду можно переждать, а «пожалуйста» превращало меня в плохую дочь еще до отказа. Я открываю банковское приложение. Так быстро, будто решение принимает не я, а мышцы. У созависимости есть своя моторика: сначала переведи, потом почувствуй. Нахожу карту мамы. Ввожу 50 000. Подтверждаю.

— Перевела.

— Спасибо, дочка. Вот умница. Я потом позвоню!

Короткие гудки. Я сижу с телефоном в руке и смотрю на подтверждение операции. Пятьдесят тысяч. На обследование, которое мать не описала. Отцу, которого я не услышала. В больницу, названия которой не знаю. Чай остывает. В тетради под пунктом «купить обувь» расплывается маленькое пятно — я поставила кружку слишком близко. В час дня звоню маме. Недоступна. В три — недоступна. В пять звонок идет, но она не берет. Пишу: «Мам, как папа? Что сказали врачи?» Сообщение доставлено, через пару минут — прочитано. Ответа нет. Сначала я пытаюсь оправдать. Может, в больнице. Может, врач. Может, волнуется. Может, телефон на беззвучном.

Потом открываю «Одноклассники». Я захожу туда редко, моя страница существует с 2010 года, на аватарке фотография, где я еще с длинной челкой и лицом человека, который не знает, сколько лет будет платить за чужую любовь. Но мамина страница активна: рецепты, открытки с блестками, фотографии с соседками, комментарии «красотка!» под чужими юбилеями.

На ее странице новая фотография. Дата: вчера, 19:47 — мама и папа в ресторане. Я увеличиваю фото двумя пальцами. Папино лицо становится ближе: румяное, довольное, с блеском на лбу от ресторанного света. Не лицо человека, которому утром срочно нужно обследование. Мама в бордовом платье, которого я никогда не видела, на шее новые бусы. Перед ними белая скатерть, свечи, бокалы. Папин бокал почти пуст. На столе салат с креветками — мама всегда называла такое «буржуйской ерундой», пока платил кто-то другой. Подпись: «С любимым мужем отмечаем 35 лет вместе! Всем здоровья и любви!». Здоровья. Взгляд цепляется за это слово. Пятьдесят тысяч. А утром — «папа заболел». Вчера вечером — «здоровья и любви» под фотографией из ресторана.

В комнате становится тихо так, будто кто-то выключил звук.

Я встаю и иду к шкафу. За ним, в узком промежутке между стеной и боковой панелью, стоит картина. Большое полотно в деревянной раме. Я заказала ее месяц назад: старая фотография родителей, переведенная в живопись. Мама в молодости, папа еще без живота, оба улыбаются так, будто тогда все еще могло пойти иначе. Я планировала подарить на годовщину.

Потом закрутилась с отпуском, крышей, Кириллом, Ануш, мужчинами, собой… И забыла… Картина стоит за шкафом, завернутая в пузырчатую пленку. Пахнет деревом, лаком и пылью, они отметили годовщину без меня. Но за мои деньги и меня не позвали. Я сажусь на пол рядом с картиной. Телефон в руке.

Пишу маме: «Мам, а на мой день рождения вы тоже ходили в ресторан?»

Отправляю. Сообщение прочитано через три минуты.

Ответ: «Кира, ты взрослая женщина. Я не обязана тебя поздравлять. Тем более это не юбилей».

Я читаю. Раз. Второй. Третий. Кладу телефон на пол. Встаю. Иду на кухню. Наливаю воды. Пью. Вода холодная, почти болезненная. Возвращаюсь. Телефон снова светится.

«Если для тебя это так важно: с наступившим тебя 32-летием. Работай усердно, цени что имеешь и помни кто тебе все это дал!»

Тридцать два. Мне тридцать три. Она не знает, сколько мне лет. Не забыла поздравить — это одно. Люди забывают даты. Я сама