Ночной поезд - Барбара Вуд

– За мир, – в один голос произнесли все, допивая оставшееся вино. И хотя разговор перешел на более безопасные и свободные темы, напряжение тем не менее витало в воздухе. Остаток вечера Яну не давала покоя леденящая мысль, которая вернулась и звучала в его сознании, пока он стоял на ступенях больницы: если нацистская угроза столь реальна, как считает Пиотр Вайда, и если наши худшие опасения оправдаются, тогда каковы шансы выжить у меня, калеки, или у моего малыша с короной нордических кудрей, если продолжать все в прежнем духе?

На каменных ступенях раздались шаги, и кто-то быстро прошел мимо него. Произнесенное торопливым шепотом «Доброе утро, доктор» заставило Яна покачать головой и с удивлением взглянуть на спешившего человека. Узнав стройную фигуру Лемана Брюкнера, лаборанта, Шукальский вытеснил мрачные думы из головы и стал торопливо подниматься по ступеням. Он с удовольствием обнаружил, что в это сырое утро батареи отопления работают и в больнице приятно тепло. Идя по коридору к своему кабинету, он встретил сестру, которая на ходу проинформировала его о состоянии больных. Проводив его до двери кабинета, сестра сказала:

– Мальчика с фермы, который потерял кисть руки, сегодня увез отец, разуверившись в нашей медицине. Отец считает, что сможет вылечить сына домашними средствами.

Шукальский улыбнулся, признавая свое поражение.

– Пройдет немало времени, пока крестьяне постигнут грамоту. Я знаю, что произойдет с этим мальчиком. На время он почувствует облегчение от семейной народной медицины, но это продлится недолго. Затем он вернется сюда и придется удалять уже всю руку.

Ян печально покачал головой.

– И еще одно, доктор. Совсем недавно приходил отец Вайда и привел нового пациента. Я разрешила ему подождать в вашем кабинете.

– Это хорошо, сестра. Благодарю вас.

Прежде чем войти, он немного помедлил, вспомнив об обещании, которое вчера дал священнику.

Ян Шукальский тихо вошел и закрыл за собой дверь. Молодой человек тут же вскочил.

– Доктор, извиняюсь за это вторжение. Отец Вайда говорил…

– Ничего, все в порядке. Пожалуйста, садитесь.

Оба смотрели друг на друга. Высокий доктор почему-то вдруг решил скрыть свою хромоту, подошел к столу и сел. Он удивился, заметив, как молод это мальчик. Священник уже говорил ему об этом, но в своем воображении Шукальский рисовал более коренастого парня, более жестокого и взрослого. Вместо этого он увидел круглое, чистое лицо, широкие вопрошающие глаза и невинно надутый рот.

Доктор немного расслабился. Это был не тот противник, к встрече с которым он готовился.

– Роттенфюрер СС Ганс Кеплер, – нервничая, представился молодой человек.

Шукальский безошибочно уловил неловкость молодого человека, от растерянности тот не знал, с чего начать. Поэтому Ян сказал:

– Позавчера у нас с отцом Вайдой вышел долгий разговор.

Кеплер кивнул. Шукальский еще мгновение рассматривал этого мальчика: светлые волосы были аккуратно причесаны, серая униформа безупречно отутюжена (как раз такая была на Гитлере, когда тот объявил войну Польше), «люгер» в кобуре, прикрепленной к ремню, и сверкающие черные сапоги. Прекрасный портрет. Только лицо не вписывалось в него. И эти тревожно бегающие глаза.

– Он говорил вам о лагере?

– Да, говорил, хотя я услышал кое-какие невероятные вещи…

– Все это правда! Все, доктор Шукальский… – Кеплер присел на край стула. – Знаю, я предал рейх и запятнал честь своей семьи, но это стало мне невыносимо. Некоторые… большинство, думаю, довольны тем, что творят в этом лагере. Жестокости, садизм… я не в силах вынести это. Я терпел это целый год и тогда… и тогда…

– Вам предоставили двухнедельное увольнение.

– Врач в лагере сказал, что мне нужен отдых. Мне снятся кошмары. Я кричу во сне. И я не могу есть, внутри меня засела тошнота.

Первые слова молодой человек произносил непрерывным потоком, путался, запинался, как это бывает на исповеди, но, чем больше он говорил, тем легче ему становилось.

– Уверен, что вы этому не верите. Никто не хочет верить. Сначала даже я не поверил. Но затем, шесть месяцев назад, пришел указ прямо от… – Кеплер вдруг осекся и посмотрел на дверь.

– Все в порядке, – спокойно сказал Шукальский. – Нас никто не слышит, можете говорить, ничего не боясь.

Кеплер облизал губы и продолжил уже спокойнее.

– Шесть месяцев назад сам Гиммлер приказал коменданту лагеря Гессу построить газовые камеры, печи и приступить к широкомасштабному уничтожению людей. Моя обязанность заключается в том, чтобы заверить новоприбывших, раздетых догола и подгоняемых, словно стадо животных, что их никто не обидит, что им надлежит лишь принять душ, пройти дезинфекцию, после чего они получат новую одежду. Старики стояли и хныкали, дети плакали, беспомощных мужчин охватил гнев, невинные молодые женщины… О боже!

Вдруг Ганс спрятал лицо в руках. Пальцы скользили по потному лбу, к горлу подступала привычная едкая желчь, сердце сильно стучало. Сквозь окутавший его туман он услышал тихий голос:

– Вам плохо?

С большим усилием Ганс Кеплер сел прямо и влажной рукой пригладил волосы.

– Да, – прошептал он. – Это проходит. Это всегда проходит.

– Если это облегчит ваши страдания, – тихо произнес Шукальский, – я вам действительно верю.

Кеплер кивнул.

– Скажите мне, – сказал Ян, тщательно подбирая слова, – имеются ли другие подобные лагеря?

– Конечно, Аушвиц не единственный. Имеется план. – Кеплер настороженно взглянул на дверь и снова понизил голос. – Прежде чем я отправился в Аушвиц, мне вручили брошюру под названием «Недочеловек», в которой славян называют «пережитками человечества». В гитлеровской шкале «недочеловеков» славяне стоят лишь на одну ступеньку выше цыган и евреев, и им отводится роль рабов для немецких господ.

– Да поможет нам Бог, – пробормотал Шукальский.

– Они намерены сделать поляков нацией рабов. Доктор, не только евреев, а всех. Они также собираются избавиться от бесполезных людей: калек, слабоумных, стариков, детей… Вы даже представить не можете, что творится в Аушвице. Вы знаете, сколько стоит жизнь заключенного? Охране велено не расстреливать их, потому что каждый патрон стоит рейху три пфеннига. Три пфеннига, доктор! Поэтому мы их убиваем газом. Их привозят поездами, многие умирают в дороге, ибо не один день они стоят на ногах, словно скот, без пищи и воды. А тех, кто подойдет для рабского труда, отбирает лагерный врач. Беременных женщин с детьми безжалостно отправляют в газовые камеры, потому что они проявили себя борцами и постоянно причиняют охране неприятности. Семьи разбиваются, мужей отделяют от жен и говорят, что они снова встретятся по ту сторону душевой. – Пока Кеплер говорил, его голос становился все тише и тише, будто сама жизнь покидала его. – Доктор, мы убиваем людей газом тысячами, каждый день. Сначала использовался угарный газ из выхлопных труб дизельных грузовиков. Но он оказался неэффективным, к тому же требовалось слишком много времени, чтобы завести двигатель. Заключенными набивали камеру так плотно, что они умирали стоя. Мы снаружи слышали их плач и крики о пощаде. Иногда они кричали больше часа, затем умолкали. И тогда мы открывали двери…