Игра в марблс - Сесилия Ахерн

Я набираю номер Сабрины.

– Папа! – отзывается она с первого же гудка. – А я как раз думала о тебе.

Я улыбаюсь.

– Почувствовал твои мысли. Все ли в порядке?

– Да, да, – рассеянно ответила она. – Подожди, дай я отойду в сторону и смогу с тобой поговорить.

– О! Так ты не одна?

– Нет.

– Отлично. Я как раз беспокоился. Слышал, Эйдан с мальчиками уехали за город. – Я до глупости горжусь собой, прикидываясь, будто помню эти подробности, хотя на самом деле только что спохватился. – Где же ты?

– Сижу на капоте автомобиля посреди поля в Каване.

– Что такое?

Она смеется, и смех ее действительно весел.

– Ты там с друзьями?

– Нет. Но вокруг полно людей собралось смотреть затмение. Это одно из официально рекомендованных мест.

Пауза. Что-то еще. О чем-то она умалчивает.

– Я решила немножко покататься, кое-что поискать.

– Ты что-то потеряла?

– Ну да. В каком-то смысле.

– Надеюсь, найдешь.

– Да, – снова как будто издали. – А ты как? Тебе хорошо видно затмение?

– Отлично. Сижу на полянке, все едят кексы, пьют шипучку и смотрят на небо. Вряд ли это рекомендованное место, как ты говоришь, но по крайней мере все при деле. Я подумал, пока ждал, мне что-то сегодня напомнило о том, что случилось, когда тебе было два года. – Напомнила мне улыбка Ли. Эти ямочки, куда вошли бы миниатюрные марблс. – Мы с тобой, кажется, никогда об этом не говорили.

– Если я что-нибудь натворила, мама бы не раз мне об этом напомнила.

– Нет-нет, она не знала, я ей ничего не сказал.

– О!

– Как-то раз ей понадобилось уйти, то ли к врачу или на похороны, точно не вспомню, а ты осталась со мной. Тебе было два года. И ты добралась до шариков в моем кабинете.

– В самом деле? – Голос у нее такой удивленный, заинтересованный, взволнованный даже, словно в этом-то и заключалась самая интересная часть рассказа. – И что это были за шарики?

– Маленькие. Миниатюрные марблс. У тебя там тоже потемнело, как здесь?

– Да, потемнело. Рассказывай дальше.

– Это собака, что ли, воет?

– Да, животные занервничали. Их это пугает. Рассказывай дальше, папочка, пожалуйста!

– Ну, ты засунула шарик себе в нос. То ли в правую ноздрю, то ли в левую, сейчас уж не соображу.

– Что-что? – смеется она. – Зачем я это сделала?

– Затем, что тебе было два годика. Почему бы не засунуть?

Она смеется.

– Я никак не мог его вытащить. Все перепробовал, но в итоге пришлось тащить тебя в больницу. Там попытались щипцами, уговаривали тебя высморкаться, но ты не смогла, дышала ртом. А потом доктор Пенджаби, индиец, – потом я с ним кое-какие дела имел – применил что-то вроде искусственного дыхания. Он зажал другую ноздрю и стал дышать тебе в рот – хлоп, и выскочил шарик.

Мы оба рассмеялись. Уже совсем стемнело, все вокруг уставились вверх, нацепив очки, вид глуповатый, да и я таков же. Ли глянула на меня и восторженно подняла оба больших пальца.

– В тот вечер, когда мама вернулась домой, ты ей сказала, что тебя поцеловал индус. Я прикинулся, будто понятия не имею, о чем речь, наверное, дескать, мультик или что-то в этом роде.

– Я помню! – выдохнула она. – Наша соседка Мэри Хейес говорила мне, что я ей рассказывала, как меня поцеловал индус. А я понятия не имела, откуда мне это в голову взбрело.

Мы смеемся – вместе.

– Расскажи еще про луники, – просит Сабрина.

Чем-то ее вопрос меня смущает. Чем, сам не пойму. Мне стало не по себе, отчего-то я расстроился. Непонятно и неприятно. Может быть, это как-то связано с тем, что происходит сейчас на небе. Может быть, сейчас все так себя чувствуют. Я собираюсь с мыслями.

– Луники, – произношу я, вызывая перед собой этот образ. – Подходящая история для такого дня, как нынешний, должно быть, потому и вспомнилась. Я искал луники, но стандартного размера не нашел, только миниатюрные. Двести пятьдесят штук, словно бисер, в замечательной стеклянной банке – похожа на банку из-под варенья, только больше. Не знаю, как ты до нее добралась. Наверное, я на минуту отошел или плохо смотрел за тобой.

– А как выглядят луники?

– К чему тебе знать, Сабрина, это же скучно…

– Нисколько не скучно, – настойчиво перебивает она. – Это важно. Мне интересно. Расскажи мне, я слушаю.

Я задумался, прикрыл на мгновение глаза, тело само нашло более удобную позу.

– Луники просвечивают насквозь, и что мне в них нравится: если поднести их к яркой лампе так, чтобы они оказались в тени, то в самом центре шарика загорится огонь. Этим они замечательны: внутренним сиянием.

Да, это необычно, и я думаю о том, как это необычно, думаю в тот самый редкий момент, когда солнце меркнет, скрывается посреди ясного дня за луной, – тут-то я и понимаю, почему всю жизнь храню мамину фотографию. Потому что она была как луник, свет горел в самом ее средоточии, и в каждом, и во всем есть нечто дивное, что нужно увидеть и сохранить, чтобы любоваться, когда нужно поднять настроение или вернуть уверенность и особенно когда в тебе самом потускнеет внутреннее сияние и останется что-то больше похожее на угли.

– Папа? Папа, с тобой все в порядке? – шепчет она в трубку, и я не понимаю, почему она говорит шепотом.

Тень луны целиком прошла мимо, солнце освободилось, вернулся дневной свет. Вокруг все ликуют.

Я почувствовал влагу на щеке.