Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

Но опасности не пугали, а лишь подзадоривали Жиля. Недаром Людовик XVI предложил ему такой сложный и опасный путь спасения, король знал цену этому мужественному человеку. «Не важно, что меня могут убить, важно, чтобы Понго остался невредимым», — так думал Турнемин, вспоминая слова короля о том, что за рвом их будет ждать человек и он поможет им спрятаться в городе.

Уже совсем рассвело, когда карета подъехала к старой крепости Карла V. Солнечные лучи играли на мрачных камнях большого двора Бастилии, поднимавшийся туман предвещал жару.

Тут жандармский офицер впервые открыл рот.

— Вот вы и домой приехали, сударь, — сказал он с мерзкой улыбкой, которую так хотелось стереть с его лица ударом кулака. Но у Турнемина были дела поважнее, он не собирался рисковать и из-за своей вспыльчивости оказаться не в камере под самой крышей, а в застенке в шести футах под землей. Да и враждебность жандармов к привилегированному положению королевских гвардейцев возникла не вчера. Видимо, этот простофиля тихо радовался, сопровождая в Бастилию такого арестанта.

Улыбка жандарма становилась все тщеславнее и наглее.

— Я рад, сударь, что оставляю вас здесь. Бастилия, конечно, не подарок, но, как говорится, что заслужил, то получай.

И, повернувшись спиной к заключенному, он учтиво приветствовал подошедшего к ним шевалье де Сен-Совера.

Вздохом облегчения встретил Понго возвращение хозяина, без слов было ясно, сколько волнений доставило ему длительное отсутствие Жиля. Он гладил покрывшиеся за ночь жесткой щетиной щеки, щупал руки и ноги.

— Успокойся! — рассмеялся Жиль. — Я цел и невредим. Меня не пытали. Я просто совершил небольшую прогулку…

Он подождал, пока дверь закроется, проверил, не подслушивает ли Гийо, приложил палец к губам и прошептал:

— Все нормально…

Тогда совершенно успокоившийся Понго вернулся в свой уголок у окна и снова затянул Песню Смерти. Турнемин хотел остановить его, но передумал, ведь они еще не выбрались из тюрьмы и смерть по-прежнему была к ним ближе, чем свобода. Предоставив индейцу упражняться в пении, Жиль опустился на кровать и почти сразу уснул.

В конце дня Турнемина разбудили, чтобы перевести в новую камеру. Понго пел, не переставая ни на минуту. Проходя мимо Гийо, шевалье не мог удержаться от улыбки: лицо тюремщика искажало страдание, но в глазах теплился слабый огонек надежды, надежды на то, что Бог сжалится над ним и навсегда освободит от этого ужасного дикаря с его чудовищными криками.

Окруженные конвоем, они спустились во двор тюрьмы, миновали башню Бертодьер и подошли к подножию башни Свободы. Все эти башни вместе с четвертой. Угловой, башней составляли западный фасад Бастилии, выходивший на улицу Сен-Антуан. В прежние времена две из них — Бертодьер и башня Свободы — охраняли древние Сен-Антуанские ворота, все остальные сооружения крепости были построены значительно позже.

В этих огромных каменных цилиндрах помещалось пять камер по одной на этаже. И только башня Свободы, названная так потому, что некогда узники, помещавшиеся в ней, имели «свободу» прогуливаться по плоской ее крыше, насчитывала шесть камер. Самая верхняя, восьмиугольная, с каменным полом, предназначалась Турнемину и Понго. Она была такой низкой, что узникам пришлось нагнуться, чтобы войти в нее. Лишь на середине камеры, где потолок слегка поднимался, Понго мог распрямиться, Турнемину же не хватало добрых пяти сантиметров. Кроме того, как в знаменитой Венецианской тюрьме, здесь царили жестокий холод зимой и ужасная жара летом.

Сейчас, в сентябре, камера была раскалена, словно печка. Жиль огляделся: у стены стояли узкая кровать и старый дырявый стул. Больше ничего.

Да, такое перемещение трудно было назвать милостью короля! Но эту камеру от свободы отделяли только три двери, и от каждой у него был ключ!

— Я очень огорчен, сударь, что пришлось перевести вас сюда, — пробормотал шевалье де Сен-Совер, с жалостью глядя на узника, — но таков приказ короля…

— Да свершится воля его, — вздохнул Жиль, изо всех сил стараясь изобразить раскаянье. — Я не думал, что так сильно оскорбил Его Величество. Тем не менее, не могу ли я попросить принести необходимые мне вещи? Здесь ничего нет.

— Спрашивайте, сударь, спрашивайте. В приказе Его Величества сказано только, что вас следует перевести в эту камеру, там ничего не говорится о том, что вас нужно лишить необходимого. Что вы хотите?

— Кровать для моего слуги, простыни, одеяла.

— И одеяла? — воскликнул изумленный офицер. — В такую жару?!

— Жарко днем, а ночи уже холодные. И я, и мой слуга — мы привыкли к жаркому климату…

Кроме того, можно ли получить мыло, воду и салфетки, я хотел бы умыться.

— Это совершенно естественно. Может быть, вам прислать цирюльника?

Жиль провел рукой по своему заросшему подбородку, немного поколебался и решил все-таки отказаться:

— Нет, уже поздно. Если можно, завтра утром, пораньше…

— Договорились. Вам все принесут перед ужином. Но мне кажется, здесь некуда поставить вторую кровать.

— Понго достаточно будет простого матраца, только обязательно с одеялами и простынями.

— Как хотите…

Едва дождавшись ухода де Сен-Совера, Жиль бросился к уже застеленной кровати, снял нижнюю простыню и спрятал ее в дыру стула. Потом он поправил одеяло так, чтобы сразу бросалось в глаза отсутствие нижней простыни.

Заскрипел замок, и появился новый тюремщик.

Это был рослый белобрысый парень с лицом, напоминавшим творожную лепешку, и с таким же темпераментом. С трудом подняв тяжелые веки, он открыл мутные ленивые глаза и уставился на Жиля.

— Как видите, любезный, у меня не хватает одной простыни. Принесите мне ее поскорее, — приказал Турнемин.

Удивленный тюремщик подошел к кровати и внимательно ее оглядел.

— Нет простыни, — наконец произнес он.

— Я это и сам знаю, любезный.

— Но, мне кажется, я постелил вчера кровать правильно?!

— Надо полагать, что нет, — сказал Турнемин. — Простыня сама не улетучится…

— Ага, конечно. Ну ладно, я другую поищу. А может, она вам сегодня не нужна? — спросил тюремщик с надеждой, вспомнив, сколько ступеней ему придется пройти и вверх и вниз из-за этой простыни.

— Простыня мне нужна сегодня вечером, но вы можете принести ее вместе с ужином, — великодушно разрешил Жиль. — Не надо лишний раз подниматься.

Тюремщик благодарно кивнул головой.

— Как вы понимаете наш труд, сударь, — только и сказал он.

Но он еще больше обрадовался, когда шевалье сообщил ему, что Понго сам будет стелить постели и убираться в камере. Вспотев, как глиняный кувшин, тюремщик поспешил откланяться и спуститься на нижние, более прохладные этажи башни.

Через час он вернулся, неся в одной руке поднос с едой и кофе, а в другой полное ведро