Ловец мелкого жемчуга - Анна Берсенева

Наверное, она ждала, что он удивится или даже расстроится, и, кажется, слегка обиделась на то спокойствие, с которым он встретил это известие. Но не объяснять ведь было, что он уже знал про Англию, подслушав разговор ее родителей!

– Но это же хорошо, – сказал наконец Георгий; надо ведь было что-то сказать. – Ты же, наверно, сама хотела? Надолго едешь?

– Пока на год, а там посмотрим. Раньше хотела, – кивнула Марфа. – А теперь – не знаю…

Она произнесла это все тем же странным тоном, и Георгия охватила неловкость. Он почувствовал: сейчас она скажет что-то такое, на что он должен будет ответить… А что отвечать? Но, против ожидания, Марфа ничего не сказала. Вместо этого она протянула руку и провела ладонью по его голому, горящему от температуры плечу, с которого сползло одеяло. Он вздрогнул, почти отшатнулся.

– Наверное, во мне нет ничего женственного, – пробормотала Марфа, отводя глаза.

Георгию тут же стало так стыдно, что он накрыл ее руку своей ладонью, удерживая ее у себя на плече.

– Ну что ты? – шепнул он. – Я не потому… Просто… Я боялся тебя обидеть.

– Ничего женственного, ничего! – Она подняла глаза, и Георгий увидел, что в них стоят слезы. Рука ее вздрагивала под его ладонью. – Ни капли интуиции. Даже сейчас… Мне стыдно в этом тебе признаваться, но ведь даже сейчас я не понимаю, чего на самом деле хочу. Мне, как последнему грубому мужику, надо просто попробовать… А без этого я не понимаю, уехать надо от тебя или остаться. Ведь это так стыдно, быть такой… Только голова! Ты понимаешь, Герочка?

Конечно, он понимал, о чем она говорит. И стыд ее понимал, и эти слезы… И понимал, что, если он захочет – ни слова не скажет, только ответит на ее желание так, как она ожидает, – она не уедет никуда. Но он не мог этого сделать, ни за что не мог! Это было возможно с Зиной – просто так, без всякой любви, – это было возможно с любой из женщин, которые у него были. Но с этой серьезной девочкой, у которой вьющаяся прядка вздрагивала на щеке, – с ней это было невозможно.

Георгий осторожно потянул ее за руку, и Марфа легко, как птичка, пересела со стула к нему на колени, уткнулась носом в его плечо. Он обнял ее, прижал к себе. Ему казалось, она сама почувствует, что он просто хочет ее успокоить. Но она только вздрагивала и прижималась к нему все крепче. Вдруг она подняла на него глаза – слезы уже не стояли в них, а текли по щекам – и сказала горячо, задыхаясь:

– Может быть, тебе мама моя что-нибудь наговорила? Не обращай внимания, прошу тебя! Они меня на самом деле ни в чем не ограничивают, я все решаю сама!

– Нет, ну что ты? Я с ними и правда даже не виделся, – возразил он. – Но понимаешь… Я тоже не хочу тебя ни в чем ограничивать, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты оставалась из-за меня, не хочу, чтобы ты от чего-то из-за меня отказывалась.

– Ты не о том говоришь, Гера. – Марфа грустно улыбнулась и вытерла слезы. – Ты не того не хочешь. Ты просто меня не хочешь, и дело только в этом.

Георгий почувствовал, что краснеет. Зря она говорила, что у нее нет интуиции! И догадалась она обо всем правильно.

Марфа повела плечом и встала с его колен. Одновременно с этим жестом, своим любимым, независимым, она быстро провела рукой по его волосам – как-то совсем иначе, чем повела плечом. Потом, уже стоя, наклонилась и поцеловала его в губы – нежно, ласково, совсем без страсти. Георгий почувствовал благодарность в этом ее быстром поцелуе… А может, это ему просто показалось.

– Вот заражусь ангиной и не поеду в Англию, – улыбнулась она. – Ладно, ладно, не бойся, решение принято и обжалованию не подлежит. Ни твое, ни мое. Прощай, Герочка!

Марфа взяла свою шубку, перекинутую через спинку стула, и быстро пошла к двери. У порога она еще раз обернулась, остановилась – и, решительно крутнувшись на каблуке, выбежала из комнаты.

Только вечером Георгий заметил пакет, оставленный Марфой рядом с тумбочкой. В пакете было все, о чем она сказала: водка, мед, банка малинового варенья, три упаковки швейцарских таблеток. И еще что-то плоское, твердое, завернутое в блестящую «новогоднюю» бумагу.

«Как та книга Зандера», – вспомнил он свой день рождения и Марфин подарок.

Но под праздничной бумагой обнаружилась не книга, а картина – тот самый портрет, что висел в ее комнате. Георгий долго рассматривал его, но так и не смог понять, как же удалось художнику сделать ее лицо таким живым, и так легко, так неуловимо. Ему казалось, что Марфа улыбается, – и тут же лицо ее менялось, становилось грустным, даже тревожным… А потом удивление появлялось в ее глазах, и он не понимал, почему не заметил его сразу.

Повернув портрет обратной стороной, Георгий увидел вправленную под раму открытку с шелковой вставкой. На вставке была нарисована какая-то улица. Присмотревшись, он понял, что это Староконюшенный переулок, и даже узнал Марфин дом с кариатидами.

«А на портрете я, – было написано на открытке под шелковой картинкой. – На память Герочке – моей несбывшейся любви. Первой и, может быть, единственной».

Он снова повернул картину, вгляделся в Марфины глаза. Теперь она смотрела не удивленно и не тревожно, а нежно и ласково, как никогда не смотрела на него в жизни. Только в последнюю минуту прощания и вот теперь с портрета.

Ни о чем он не думал в эту минуту – ни о силе, которую, как говорил Казенав, любят бабы, ни о Москве, которая впервые явилась перед ним в облике этой девочки, – только вглядывался в ее глаза, в которых сияла благодарность.