Моя чужая жена - Ольга Карпович

И вот наконец они появились. За месяцы дежурств у общежития Никита досконально выучил физиономии Алиных однокурсников, и теперь, быстро сориентировавшись, приготовился к атаке. Студенты шли по улице, смеясь и болтая, над их головами на ветру хлопали флаги, кренились портреты в деревянных рамах. Дождавшись, пока колонна, в которой шла Аля, поравняется с подворотней, Никита стремительно, с отчаянной решимостью метнулся вперед, судорожно вцепился в рукав Алиного плаща и резко рванул девушку в сторону.

Никита бежит навстречу толпе, увлекая Алю за собой. Вслед им несутся недовольные реплики подгулявших прохожих. Наконец он вталкивает девушку в подворотню, прижимает к ледяной стене. Прикрыв глаза, чувствует, что хмелеет просто от ее близости, от ощущения хрупкого тела, прижатого к его груди. Он впивается в Алины губы тяжелым, почти ненавидящим поцелуем.

— Что ты делаешь? — задыхаясь от быстрого бега, произносит Аля.

— К черту, все к черту… — шепчет Никита, отрываясь на секунду от Али.

— Пусти, идиот! Совсем ничего не соображаешь?

Никита, не отвечая, еще крепче прижимает ее к себе. Девушка пытается выскользнуть.

Она изо всех сил сжимает его упирающуюся в стену руку, чтобы сдвинуть в сторону запястье. Под ее пальцами ползет вверх рукав куртки, и Аля видит прямо перед собой синеватые проколы на сгибе его локтя.

— Господи, Никита, что это… — ошеломленно говорит она, на секунду ослабив хватку.

И Никита, воспользовавшись этим, обхватив руками ее голову, прижимается губами к бледному виску:

— Я люблю тебя! Люблю… Понимаешь?

— Никита, ты сам себе все это выдумал, — устало произносит Аля. — Ты себя мучаешь и меня заодно. Прости, но я… Я не могу…

— А ты его любишь, да? — яростно оскалившись, хрипит он. — Жить без него не можешь? Ну скажи уж всю правду, скажи! Он тебя не захотел, и ты со мной поехала, да? Чтобы отомстить ему?

— Да! — выкрикивает вдруг Аля. — Да! Да! Да!

Она с силой отталкивает его. Никита, потеряв равновесие, хватается за стену, Аля рвется в сторону, но он успевает извернуться и вцепиться в рукав ее плаща.

— Еще бы, умный, честный, благородный. Знаменитый опять же. Богатый! Не мужик, а роль человека в обществе! Только учти, ничего у тебя не выйдет!

— Это почему же? — вскидывается Аля.

— Да потому, — захлебываясь продолжает Никита, — что для него нет другой жизни, кроме кино. Он и спит-то только с актрисами, пока они ему для роли нужны. А тех, кто его любит по-настоящему, он на антресоль задвигает, как пыльную тапку. И мою мать! И тебя! Он никогда, слышишь ты, никогда не полюбит того, кто любит его… Аля, это не я, а ты, ты себе все придумала! Сочинила! Рыцаря в латах и доспехах! Пойми наконец, Редников Дмитрий Владимирович — холодный и жестокий монстр, амбициозный, никого в грош не ставящий… И он стер тебя из своей памяти на следующий же день… Что бы между вами ни произошло, потому что ты для него — никто, интерес на один вечер… Интерес, чтобы приободрить себя, наполнить, понимаешь ли, красочными эмоциями для новой нетленки.

Не дослушав, Аля вдруг размахивается и наотмашь бьет Никиту по лицу. Хлесткий удар обжигает. Он хватается за переносицу.

— Никита, ты что?

Аля дотрагивается до его прикрывающей лицо ладони. Никита отводит руку, и на светлый Алин плащ брызжет темная кровь. Никита смотрит девушке прямо в глаза оторопело и беспомощно и не произносит ни звука… Аля вглядывается в бледное измученное лицо, в блестящие сумасшедшие глаза и борется с желанием погладить Никиту по голове, смыть с его точеного лица разводы крови, убаюкать, укачать, как расшалившегося ребенка. Она зажмуривается, пытаясь сосредоточиться и отогнать ненужный морок, бросается обратно на улицу и исчезает в пестрой праздничной толпе.

Никита бежит за ней, расталкивая прохожих. Аля растворяется в осенней дымке. И Никита, сдавленно застонав, медленно бредет по улице.

Пытка не закончилась и дома. Никита тяжело поднялся на пятый этаж, вытащил ключ, но дверь в квартиру легко подалась. Передернув плечами, Никита, не раздеваясь, прошел через просторную, заставленную старомодной добротной мебелью прихожую и остановился на пороге своей комнаты.

У письменного стола стоял отец. Он медленно обернулся к Никите, сжимая в руке небольшой шприц, в бурых пятнах засохшей крови на внутренней стороне стекла.

«Идиот, забыл на столе. И надо же было этому заявиться. Что ж, папик закончил наконец очередной шедевр и явился меня наставлять, — вяло думал Никита. — А, черт… Наплевать! Теперь уже все равно».

– Никита, сынок, что это? — спросил отец.

В голосе его не было обычных металлических ноток, напротив, в нем слышалась неподдельная тревога. И Никита невольно почувствовал болезненное удовлетворение, как в детстве, когда его наказывали, и он, рыдая, воображал себе: «Вот умру сейчас от горя, вы тогда еще пожалеете, поплачете, а будет поздно».

Пожав плечами, Никита прошел к кровати, лег, не снимая ботинок, уткнулся лицом в мягкую, пахнущую утюгом подушку.

«Все равно, все равно, только бы быстрее отделаться…»

– Сынок, что же ты делаешь… — необычно тихо сказал Редников. — Ведь как же… Франция, кино, твое будущее. Никита, Никита, ты слышишь?

Он наклонился и потряс сына за плечо.

– Оставь меня в покое, — глухо отозвался Никита. — Мне все равно.

– Но почему? Ты ведь хотел, мечтал… Что случилось, сын?

– Ты прекрасно знаешь, что случилось, — не поднимая головы, проговорил Никита.

Дмитрий Владимирович помолчал. Никита чуть повернул голову, так, чтобы можно было видеть отца. Он и сам до конца не понимал, так ли сильно его отчаяние или он все-таки немного актерствует, давит на жалость, как поступал еще ребенком, когда очень нужно было получить желанную игрушку.

«Он сделает все, что я попрошу», — неожиданно мелькнуло в голове.

– Это… из-за той… девушки? — наконец догадался Редников.

– Да! — крикнул Никита, вскакивая.

Дмитрий увидел, что изможденное, осунувшееся лицо сына пошло пятнами, запавшие глаза лихорадочно блестели из-под покрасневших век.

– Да, — срывающимся голосом продолжал Никита. — Из-за нее… Она… знать меня не хочет, а я… Я больше не могу…

Он снова рухнул лицом в подушку, продолжая исподволь наблюдать за отцом. Редников отвернулся к окну, вытащил папиросу, выстучал ее о подоконник, затем произнес внятно:

– Хорошо. Я понял.

Он резко обернулся, подошел к Никите, опустил ладонь ему на плечо, сказал тихо:

– Сынок, я очень прошу тебя, не надо больше. Ты хоть мать пожалей. А то, что ты сказал… все образуется. Мы что-нибудь придумаем. — Дмитрий вышел из комнаты.