Второй медовый месяц - Джоанна Троллоп

Мэтт толкнул тяжелую стеклянную дверь бывшего склада и шагнул в высоченный вестибюль с гранитным полом и окнами высотой аж до крыши. Стилизованная под заводскую стальная лестница уходила вверх за рядом лифтов, а в остальном вокруг было пусто — ни картины на стене, ни урны, ни банкетки, ничего, кроме высоких и молчаливых акров роскошно отделанного темного полированного пространства. Мэтт вошел в лифт и нажал кнопку шестого этажа.

Двери лифта открылись, его ослепил внезапный поток света.

— А я тебя видела! — воскликнула Рут. Она стояла в распахнутых дверях. Казалось, за ее спиной разверзается пустота. — Вышла на балкон и увидела!

Он наклонился, чтобы поцеловать ее. Она повернула голову, пытаясь коснуться его губ, но промазала. Мэтт прошел мимо.

— Ого.

— Чудесно, правда?

Он кивнул. Комната за распахнутой дверью была светлой и сияющей, с высоким потолком, а где-то в дальнем конце в огромные окна врывалось небо.

Рут взяла его за руку.

— Видишь? Теперь ты понимаешь, почему я не могла не купить ее?

Она повлекла его за собой, оставила в центре комнаты и закружилась по ней.

— Здорово, да?

— Да.

— Такой простор! Такой воздух! Да еще в самом центре Лондона! До работы пешком дойти можно!

— Да.

— Пойдем, посмотришь ванную, — позвала Рут. — Душ — просто отпад. А в кухне микроволновка встроена в гарнитур. Как на звездолете.

Мэтью двинулся следом за ней по паркетному полу, через дверь в прозрачной стене, сложенной из стеклоблоков. Рут уже стояла в душевой кабинке — металлическом цилиндре, атласную гладкость которого нарушали только маленькие иллюминаторы из голубого и зеленого стекла.

— Видел когда-нибудь такое?

— Нет, — ответил Мэтью. — Никогда.

Рут вышла из кабинки и произнесла, вдруг посерьезнев:

— Жаль, что все так получилось.

Он кивнул.

— Жаль, что тебе придется поселиться в моей квартире, — продолжала она. — Лучше бы она была нашей.

Он прислонился к стене, чувствуя холодную твердость стекла сквозь рукав куртки.

— Нет, не придется, — слишком громко возразил он.

Она промолчала, стремительно прошла мимо него и вернулась в большую комнату. Он двинулся следом. Она стояла возле раздвижных дверей на балкон и смотрела на реку.

— Пожалуйста, не говори так, — попросила она.

Он застыл у нее за спиной, но не слишком близко.

— Ничего не поделаешь, Рут. Если я останусь здесь, между нами нарушится равновесие. Конечно, оно уже нарушилось, но это еще не самое худшее. Только представь, что из этого выйдет. Жалкое зрелище.

Круто обернувшись, она с яростью выпалила:

— Ты не станешь жалким. Я тебе не позволю.

Он вымученно улыбнулся:

— Ты меня не остановишь. Что сделано, то сделано.

— Мэтт…

— У нас было много хорошего, — продолжал он, — не подумай, что дело в нелюбви…

Она шагнула вперед и взяла его за руки.

— Давай будем считать, что я ее не покупала! Ты гораздо дороже мне, чем…

Он отступил и мягко высвободился.

— Нет, так не пойдет… — Он покачал головой.

Она бессильно уронила руки и несчастным голосом выговорила:

— Я не хотела… такого.

— Знаю, ты не нарочно.

— Неужели… у меня искаженная система ценностей?

— Нет, что ты.

— Пожалуйста, прошу тебя, не уходи.

Он огляделся.

— Отличная квартира. Здесь ты будешь счастлива.

— Мэтт…

Он подался вперед и приложил ладонь к ее щеке.

Ты поступаешь правильно, — добавил он, опустил руку и под эхо своих шагов пересек квартиру, направляясь к лифтам.

Эди несла садовый стул за угол дома: если она угнездится там, с точным расчетом выбрав место, ей не страшен никакой ветер. Кроме стула, она нагрузилась чашкой кофе, ролью, ну и всякими мелочами — ручкой, телефоном, парой печенин. За ней, предчувствуя тихую минуту, которой грех не воспользоваться, шествовал Арси.

Солнце, сияющее в линяло-голубом небе, начинало припекать. Оно осветило захламленные углы еще не ожившего после зимы сада, оригинальный узор трещин на шелушащейся краске и пережившие зиму черные листья клематиса над головой Эди. Усаживаясь и распределяя кружку, телефон и печенье по перевернутым цветочным горшкам, стоящим поблизости, она думала, что за последние пять недель ей впервые представилась возможность поблаженствовать, крохотный шанс удержать в будущем то, что, в свою очередь, могло бы придать хоть какое-то подобие смысла прошлому. Она разрешила Арси запрыгнуть к ней на колени, терпеливо подождала, пока он топтался, устраиваясь поуютнее, а затем пристроила роль поверх полосатой спины, слегка вибрирующей от урчания. Солнце, кот, театр, думала Эди. Она погладила распечатку роли. Нет, не так. Рассел выразился бы иначе: солнце, кот, работа.

— С трудом верится, что это работа, — сказал ей Ласло на первой репетиции.

Она торопливо просматривала свои реплики.

Не глядя на него, она пообещала:

— К концу репетиции поверишь.

Репетицию он завершил серым от усталости. Казалось, он сейчас расплачется. Он путался у всех под ногами, не сделал ни единого верного акцента, совершенно не чувствовал ритма и в панике не слушал режиссера.

— Проваливай, — велел ему Фредди Касс. — Убирайся учить роль и возвращайся пустым.

— Пустым?

— Вот именно. Начнем все заново.

Но не с Ласло, а с пьесы.

В утешение норвежец Айвор предложил Ласло и Эди пропустить по чуть-чуть. Теперь, когда весь актерский состав был утвержден, Айвор сменил снисходительность на благосклонность.

Мясистой ручищей он обнял Ласло за плечи.

— Выпей. Расслабься.

Рядом с ним Ласло походил на мальчугана из сказки, спасенного добродушным великаном. Выпив, Ласло передернулся, а Эди и Айвор с улыбками переглянулись поверх его склоненной головы и принялись уверять, что на первых репетициях все теряются, переигрывают и выглядят полными идиотами.

Ласло скорбно взглянул на Эди.

— Только не вы, — возразил он.

— Сегодня пронесло.

— Расскажите, как это было с вами, — несчастным голосом попросил Ласло.

Слово за слово они уговорили две бутылки вина, допивали которые, сидя уже в обнимку, и когда Эди вернулась домой, Расселу хватило одного взгляда на нее, чтобы спросить: «Мне сказать „я же тебе говорил“, или и так все ясно?»