Дурная кровь - Надежда Жирохова

«Один… Два… три…»

Я держусь за большую ветку, руки скользят, а ноги болтаются над уровнем озера. Пот струится по спине и лицу. Но только так я могу хоть на секунду выкинуть из своего тела агрессию. Она давит на грудь, кровь воспламеняется, а обрывки фраз, то и дело, мелькают в голове. Сейчас я пытаюсь оторваться от этих воспоминаний, мыслей, но все бесполезно.

«— На секунду… я поверила, что ты можешь это сделать, — тихо шепчет она мне в грудь, — всего лишь на секунду, Картер».

«-Нет, Картер ты не понимаешь, его ничем не остановить, ты должен это сделать.»

«— Я хочу, чтобы это сделал ты, Картер. Я не собираюсь бегать за тобой, как все твои поклонницы, и лить слезы в подушку. Просто сделай это, черт возьми»!

«четыре… пять … шесть …»

Делаю ещё один рывок, ощущая, как на щеки падают первые капли дождя.

Холодный ветер бьет в лицо, но я лишь крепче перехватываю ветку, готовый вот-вот сорваться вниз.

«Ты должен уехать, Картер. Она счастлива, она не желает больше видеть тебя. Не мучай девочку, если в тебе есть хоть малость тёплых к ней чувств, уезжай».

«Не подходи к моей дочери. Она забыла тебя... Полностью вычеркнула из своей памяти. Хватит кружить вокруг нашего дома. Хватит!»

Горькая улыбка искривляет губы.

Слабачка!

Для неё было проще забыть…

«Семь… восемь… девять...»

«Она с Эденом. Я не хочу, чтобы они тебя увидели. Хватит стоять, как тень, около нашего дома. Они счастливы. Она наконец -то ожила. Неужели ты хочешь снова все испортить?»

Я же сам этого хотел. Просто самолично толкнул ее в объятия Эдена. Скупая слеза стекает по щеке, и в тишине ночи я отчётливо вижу, как Эден выносит ее из дома на руках. Тера смеется, когда он ставит ее на землю, а я больше не дышу. Я, практически, вжимаюсь спиной в стену, но глаз отвести не могу.

«Малышка моя, ты уверена, что мы не простудимся?» «Эден, это всего лишь дождь. Вспомни, мы же с тобой всегда любили гулять в такую погоду»

От этих слов все внутренности скручивает. «Мы любили ... Мы любили... Я и ты … — Хочется закричать, но я сдерживаюсь.

«Десять … одиннадцать… двенадцать…

Сколь раз нужно еще подтянуться, чтоб унять боль?

«Тебя взяли в сборную. Ты должен уехать в Вашингтон. Это новые возможности, Картер. Ты и футбол, вы одно целое. Тебя ждёт большое будущее, мой мальчик.»

«Сынок. Я договорился, ты будешь учиться на архитектора, как и мечтал, только не здесь. Твой тренер сказал, что тренировки и учебу можно совмещать. Я верю в тебя сынок.»

«Тринадцать… четырнадцать … пятнадцать…

Он не сможет любить ее, как я. Не познает ее, как я, не рассмотрит и не увидит ее настоящую. Любимое число шестнадцать. Любимые цветы розы, только на длинной ножке, обязательно с капельками от росы. Любимое время года осень, цвет желтый, я могу до бесконечности перечислять. Наш дом у озера, наше пристанище. Дерево в роще, на котором я когда-то соорудил шалаш. Мы больше туда не заберёмся вместе. Стена за Брентвудом, где написаны наши имена, она символично обвела их сердцем, и рядом написала одно лишь слово «навсегда».

Она никогда не вспомнит…

Никто больше не увидит то, что видел в ней я. Настоящий цвет глаз, истинную улыбку, родинку, совсем незаметную у виска, все, что мне дорого, я буду хранить в себе.

«Шестнадцать».

Слишком символично. Отпускаю руки и лечу прямиком в воду. Она холодная, остужает кровь. Выныриваю на поверхность и плыву к берегу.

— Эй, Картер, ты не заболеешь? — выкрикивает Оливер. — Осень так-то, лето уже позади.

Что он, черт возьми, здесь делает? Оливер еле стоит на ногах, сжимая в руках бутылку виски и, отклоняясь назад, пьёт прямо из горла.

— Будешь?

Я выхожу из воды, стягивая через голову мокрую футболку, и закидываю на плечо.

— Ты что так надрался, Оливер? Каникулы закончились, завтра учебный день.

Он хрипло смеется.

— Это все эта стерва, извела мать ее. Я для неё все, а она нос воротит. Подкаблучник говорит, противно даже рядом со мной находиться. Черт их пойми, этих девчонок. Вот чего ей нужно, Картер? Что я делаю не так?

— Я вижу, ты думать начал, — произношу я, хлопая его по плечу, — ну ладно, не буду мешать, а то это бывает реже, чем солнечное затмение.

Прохожу мимо, собираясь уйти, но Оливер меня окрикивает.

— Картер, вот скажи, ты такой придурок, а девчонки, как москиты на тебя слетаются. Что же это получается, что бы Холи обратила на меня внимание, я должен быть похожим на тебя? Для тебя же они, как конфеты, развернул одну, и надоело. Скажешь не так?

Я хрипло смеюсь, боль в груди не отпускает. Разворачиваюсь, и, подойдя к нему, беру из его рук бутылку и пью прямо из горла. Если бы он знал, что все эти обертки служили для одной лишь цели, забыть одну.

— Проверь подсоединение языка к мозгу, Оливер, — говорю я, — не нужно быть придурком, и походить на кого-то тоже не стоит. Хочешь, дам тебе действительно дельный совет. Просто переключись на кого-то другого и будь самим собой. Ты добряк, таким и оставайся.

— Как переключиться, если я без неё жизни своей не вижу?

— Вот так, Оливер, переступая через себя. Через боль. Пусть она хоть на миг осознает, что это значит, когда твоя вселенная, не она. Тогда и жди результат. Надеюсь, у тебя получится.

— Спасибо, Картер, ты настоящий друг. И прости, что я тебя придурком назвал.

— Вот только соплей мне ещё тут не хватало.

— Завтра в Нэшвилл выдвигаешься? Слышал, ты машину утопил, можешь со мной махнуть?

— Нет, дружище, мне в другую сторону.

19

Нэшвилл— столица штата Теннесси, центр округа Дейвидсон

— Это мое детище. Я хочу, чтобы «Крылья бабочки» оценили по достоинству, — произношу я, прижимая учебники к груди, и продвигаясь в аудиторию.

— Да, я знаю, что для тебя это действительно важно. Я, если честно, очень сильно волнуюсь. Не хотелось бы дополнительную практику проходить в другом городе. Говорят, что на одно место по два студента, — произносит Холи,