Боюсь тебя любить - Мария Николаевна Высоцкая

Смотрю ему в глаза и не могу остановить поток этой светлой и такой теплой энергии.

Все эти две недели я думала о нем. Пыталась выбросить из головы, но не могла. Не получалось, и, кажется, теперь уже не получится никогда. Потому что Токман – кто-то слишком особенный. Другой, непохожий на остальных. С ним я чувствую себя иначе. Красивее, увереннее, лучше. Он подсознательно, не говоря ни слова, внушает мне эти вещи. Транслирует ощущения.

– Тебе так гораздо лучше, – его губы в миллиметре от моей шеи.

Вздрагиваю.

– Что? – бормочу и саму себя не слышу из-за громких ударов сердца. Пульс такой, словно я бегу эстафету.

– Без линз.

Ваня трогает мои волосы, говорит что-то еще, а я… я вдыхаю и не могу выдохнуть. Я не надела линзы. Ужас. По телу ползет холодок. Такой липкий. Темный. Резко отворачиваюсь и явно ввожу Токмана в состояние раздражения.

Ваня сжимает мой подбородок и заставляет посмотреть на него. Прямо в глаза. А я… все, о чем думаю, это о своей оплошности. Я так сюда спешила, что забыла о дефекте.

Начинается паника. Не знаю, куда себя деть, сразу хочется сесть боком.

– Мне нравится, – фиксирует мою шею так, чтобы не смогла больше отвернуться. – Запомни это раз и навсегда, чтобы не забивать голову фигней. Сейчас точно не место. У нас очень мало времени, – смотрит на часы, что окольцевали его запястье. – Ровно пять минут.

– Пять минут? – хлопаю ресницами и пытаюсь расслабиться. Ведь правда, Ваня уже не раз говорил, что ему нравятся мои глаза. Вот такие странные, но нравятся.

Тихонечко выдыхаю и тяну к нему руки, собственнически располагая свои ладони на грудной клетке, и целую. Первая. Потому что так мало времени. Его так мало, а мне так хочется почувствовать Ванькины губы.

Грубые мужские пальцы зарываются в волосы. Голова моментально покрывается мурашками, и они быстро рассредоточиваются вдоль позвоночника.

Много-много хаотичных поцелуев и прикосновений. Покрасневшие щеки и сбившееся дыхание.

– Ты позвонишь? – шепчу, отрываясь лишь на миг.

– Позвоню. Ответишь?

– Отвечу, – прилипаю губами к его щеке, чувствуя внушительный захват и давление на пояснице.

Токман обнимает меня настолько сильно – еще немного, и раздавит.

Смеюсь, обхватывая ладонями его лицо.

Ваня снова косится на часы и выпрямляется. Поднимается с места, утягивая меня за собой. Я практически вишу на его шее.

Он одергивает края кителя и поправляет рукава сразу, как только я от него отлепляюсь.

– Стой, – роняю из рук шапку, которую хотела надеть, – а… когда у тебя увольнение?

– Не знаю. Но постараюсь, чтобы скоро.

Поднимает мою шапочку.

– Не теряй.

– Хорошо.

Ваня уходит. Взмахиваю рукой ему вслед и медленно плетусь на выход. Когда слышу приближающиеся шаги, оборачиваюсь.

Токман резко подхватывает меня на руки, приподымает над полом и целует. Искорки удовольствия в моих глазах разлетаются на тысячи миль.

33

Иван

– …мы, короче, с Пашкой решили сгонять до студенческого городка. В прошлом увале познакомились с классными девахами, забили встречу, ты с нами? – Жека вытаскивает из только что купленной пачки сигарету. По привычке оглядывается по сторонам, потому что на территории академии курение строго запрещено.

– У меня другие планы.

– Что? Твоя звонилка тебя отморозила окончательно?

– Рот прикрой. Как говорит капитан Рязанцев, откроешь, когда я скажу.

– Пах, вот скажи, что все эти отношения ему не к лицу. Злой он какой-то стал.

– Евгений, а не зависть ли в вас говорит? – Паша ржет, и мы втроем спускаемся в метро.

Башечкин тем временем что-то бурчит себе под нос.

По пути к Татке забегаю в цветочный ларек и покупаю букет тюльпанов.

Вообще, ее появление в академии ошарашило по полной. Не думал, что она решится на подобное. Снова ошибся, не угадал. Татка та еще загадка, и, что происходит в ее голове, понять достаточно сложно.

Правда, несмотря на всю свою злость, желание дать ей прочувствовать все то, что испытывал я сам в течение этих двух недель, пропало сразу, как только ее увидел.

Меня больше заботило то, что она здесь. Рядом. Стоит, хлопает глазами. Еще немного – и разревется.

Женские слезы – это отдельная тема для написания диссертации. Женские слезы и то, как на них реагируют мужчины. Я, к счастью, на это не раздражаюсь. Порыдала и порыдала. Добрее будет.

После этой пятнадцатиминутной встречи все словно закрутилось сначала. Каждодневные звонки по вечерам, разговоры до поздней ночи. Из-за одного из таких мне влепили наряд, когда застукали бодрствующим после отбоя.

Да и в увале я первым делом сорвался не домой, а к ней. Потому что соскучился. Потому что все эти многодневные разговоры без тактильного контакта совсем не то.

Мне хочется ее чувствовать. Трогать.

Набираю номер квартиры на домофоне и уже через три минуты захожу в приоткрытую дверь на лестничной клетке.

В нос ударяет легкий запах гари. Ждала, готовилась.

Губы сами расплываются в улыбке, хотя стоило бы сосредоточиться, чтобы не расстраивать юного кулинара. Разуваюсь.

Татка выглядывает в прихожую, после чего появляется из дверного проема уже полностью.

На ней короткая клетчатая красная юбка и белая футболка. На ногах причудливые тапки с заячьими ушами. Волосы немного взъерошены, но, честно, ей так даже лучше. И глаза… она не надела линзы.

Не знаю, что это за пунктик. Но меня бесит, когда она их вставляет. Раздражает просто.

– Это мне? – подкрадывается, спрятав руки за спиной.

– Здесь есть кто-то еще?

Отдаю букет, притягивая ее маленькую фигурку ближе. Ладонь скользит по спине чуть ниже, к пояснице.

Азарина клюет носом в цветочки, стряхивая свободной рукой снежинки с моих погон.

– Ты мокрый, – морщит нос.

Отстраняюсь, чтобы расстегнуть шинель и повесить в шкаф.

– Ванечка, ты такой красивый, – шепчет, привставая на носочки, снова оказываясь рядом. – Тебе очень идет форма.

– Есть такое поверье, что всем идет.

– Тебе лучше всех, – сгибает ножку в колене, отводя немного назад.

Татка отвечает на поцелуй. Улыбается, когда мы его разрываем. У нее глаза светятся, и это такой кайф. Не понимаю, почему я раньше никогда не чувствовал подобного. Видимо, для этого нужен особенный человек. Такой, как Азарина. Моя